Сергей Жук – Встреч Солнцу (страница 5)

Командорскими островами принято называть группу островов Алеутской гряды, что обособились со стороны Камчатки. По сути это два острова. Что по более – прозывается остров Беринга, а следующий, в двадцати с лишним верстах от него, остров Медный. Но пока он не ведам нашим мореходам.

Кроме этих двух островов в Командорском архипелаге насчитывают еще тринадцать. Это более скалы торчащие из моря. Вулканического происхождения, они черными громадами торчат из морской бездны, порой не имея даже малой растительности.

Зваться бы им попросту камнем, но их статус без сомнения поднимают бесчисленные обитатели. Для птичьих базаров и лежбищ морского зверя они добро годятся.

Шитик подошел к острову Беринга с южной стороны, прямо против горы Стеллера, что и была первой замечена вахтенным. Стеллеру, этому неугомонному ботанику довелось первому из людей взобраться на ее вершину и убедиться, что и с противоположной стороны простирается океан, оттого гора и носит его имя. Хотя имя Георг Вильгельм Стеллер достойно большего. Именно его научные изыскания, дали первую информацию о этих островах, и вообще наполнили смыслом всю морскую экспедицию Беринга. Его научные труды и собранная коллекция и по сей день является базовой в познании Командорских островов.

***

Южная сторона острова. Высокий скалистый берег возвышается будто крепостная стена, с легкостью отражающая бесконечные атаки морских волн. Черные пляжи, черные скалы. Будто при создании этих островов Господь позаимствовал материал в преисподней. Лишь верхняя часть скал, куда не достают самые смелые штормы покрыты мелкой растительностью. Эта зелень значительно закрывает черноту скал, и со стороны смотрится так будто создатель покрасил их зеленой краской лишь с верху до половины, забыв второпях закончить основание. Но эта растительная бедность только на первый взгляд и глубоко ошибочно. Не видимые с моря многочисленные глубокие расщелины, кишат растительностью. Сюда не задувают ветра, здесь скапливается питательный грунт, и растения буквально сходят с ума. В них легко утонуть. Разросшиеся до гигантских размеров, торчащие во все стороны папоротники, буйные поросли дикого пастернака, издававшие резкий запах, и багряные кисточки борца скрывались в этих расщелинах, достигая нереальных размеров.

Для шитика «Святой Петр» здесь не было ни какой возможности пристать к берегу, и судно, остерегаясь рифов, пошло вдоль берега правым бортом.

Скалы и безлесье. Лишь знакомая по Камчатке, каменная береза, но много меньше, совсем карликовая, с трудом цеплялась корнями за камни, слегка покрывала их наготу.

Непривычно лицезреть человеческому глазу на эту кажущуюся дисгармонию, когда береговая растительная скудность сочетается с изобилием живых существ. Человеку, прожившему всю жизнь на материке даже невдомек, что море здесь поставляет обильное пропитание всему живому.

Скалы сплошь заселены птичьими базарами. Август месяц особенно шумлив. Птенцы уже подросли, пробуют силу крыла. Шум, гам! Это сотни тысяч птиц! Серокрылые чайки, моевки, бакланы, топорки, и прочие, прочие. Специалист по этим пернатым может их насчитать здесь без труда более сотни видов. Виды между собой не мешаются, удобных мест предостаточно, оттого и картины птичьих базаров разнообразны, каждая носит свой особый колорит. А для того чтобы поразить самого избалованного ценителя пейзажей, с этих береговых скал, низвергались хрустальной чистоты водопады делающие картины настоящей сказкой.

Горы пошли на убыль и скоро ландшафт острова изменился. Появились косы и бухточки, где к великой радости, промышленники лицезрели лежбище котиков.

Сосчитать их было не возможно, да и такие мысли не приходили на ум. К чему счет, если вид лежбищ напоминает живое море. Морского котика, чья шкурка входила в моду при европейских дворах и весьма ценилась, было здесь, что звезд на небе.

Показались близлежащие небольшие острова, что право назвать вовсе камнем, скалой торчащей из воды. Опасаясь рифов «Святой Петр» взял мористее, что бы обойти опасное место.

Достигли Северо-западного мыса. Бес конца опуская лот, вновь приблизились к берегу. Обогнули мыс. Лежбища шли бесконечной чередой. Подслеповатые животные не обращали внимание на судно, и были совершенно спокойны. Лишь самцы, утомленные бездельем, более для вида, поднимали свои морды, и рыкали в сторону судна, напоминая о своем присутствии. Наивные животные и не ведали, сколь опасные враги объявились на острове. Безжалостные, ненасытные, с пустыми судовыми трюмами, они сейчас стояли на палубе, прикидывая барыши, что могут им достаться по паям. А уж трюм они набьют доверху, можно не сомневаться. Отныне у них одна жалость, что шитик маловат!

Передовщик Емельян Басов с трудом сдерживал свое ликование. Реалии превзошли все его самые смелые мечты. Зверя здесь видимо не видимо. Промысел хоть и новый, но по всему будет легким. Лишь море представляет опасность превеликую, да ежели случиться, что аборигены объявятся дикие и воинственные. Но это плата за добычу, что ожидается такая, которая затмит промыслы Мангазейских, Якутских, Камчатских и прочих ватажников.

Народец среди покручеников подобрался добрый, не подведут! Маловато числом, но более не можно, шитик невелик. И так пришлось взять ясачного казака, что охотский приказчик силком навязал.

– Пущай – говорит, – к шерти приведет тамошних инородцев, и ясак соберет для государя, а вы якобы для проведывания новых земель мною посланы. По возвращению так и отпишете в промемории! Ладно ясачный казак, того и к делу можно приставить, так еще и бумагу отписал. Глянь, чего пишет – «Тамошним инородцам никаких обид, утеснений и озлоблений не чинить. Съестных и харчевых припасов или чего самовольно грабежом и разбоем не брать и не отнимать; ссор и драк от себя не чинить и тем в сумнение тамошних народов не приводить под наижесточайшим штрафом и телесным наказанием».

– Хитер приказчик! Нечего сказать! – плюнул в сердцах Басов, – на чужом горбу в рай въехать хочет. А казака ясачного более для присмотру всучил, путь к островам прознать хочет. Ничего переметнем на свою сторону, а ежели заартачится, то и приключиться может чего. Все на краю смерти ходим.

Эти ватажники были теми русскими коих постигла очередная эпидемия алчности. Страшная болезнь, которая гнала мужиков от Уральского камня через всю Сибирь до Восточного моря. Алчность, эта безумная страсть к наживе, теперь погонит многих русских через океан к неведомым островам, и как всякая эпидемия запросит себе жертвы. Их будет предостаточно! Одних заберет море, других цинга, третьих копье аборигена. Пожалуй, даже Золотая лихорадка, что приключится много позже в Америке, будет не более насморка по сравнению с тем, что ныне зачалось у берегов Аляски с Русским людом.

Хотя! Был среди них один, что вовсе не думал о барышах, а попросту наслаждался в этот момент величественным видом творения господа. Иеромонах Димитрий тоже находился на палубе «Святого Петра», и молодым острым взглядом внимательно изучал берег. Для него, человека впервые оказавшегося в морском плавании, все было новым и необычным.

Не ведомо за чьи грехи попал он малолетним отроком за стены Валаамский монастыря. Там постиг учение божье, науки, ремесла, врачевание, но кроме монастырского уклада более ничего и не видывал. Отец Прокопий, что наставлял отрока, к своей благости сразу узрел способного мальчугана, и потрудился на славу. Редкостный монах удостаивался звания иеромонаха. Высок чин, слов нет, но братию подобрать к нему сложно. Не всякий способен полностью отречься от мирской жизни, и посветить себя служению господу. Ведь служба иеромонаха миссионерская, а это значить нести слово божья в места самые дикие. Оттого многие и сгинули, без всякой о том вести.

Большое рвение проявил Димитрий в служении богу, да и надобность в миссионерстве превеликая. Вот и удостоился монах высокого звания иеромонаха. По-другому это принявший постриг, монашествующий священник. А священника еще называют иереем, отсюда и идет название иеромонаха. Сам Валаамский архиерей произвел поставление в священники через рукоположение, черного духовника Димитрия. Вот только годами еще не вышел монах, больно уж молод, за то зело ретив в служении Господу.

На палубе вдруг возникло легкое оживление. Один из промышленников, указывая в воду рукой, крикнул.

– Гляньте туда! Вроде животина, а с хвостом.

– Раз с хвостом значит не лахтач, а кит.

– По-твоему я кита никогда не бачил. Глянь! Вон киты балуют в версте от шитика на глубине, а то вовсе другая животина и на мелководье шастает!

Все стали с любопытством рассматривать не ведомое никому животное. И действительно оно вовсе не напоминало не тюлений, ни моржей, ни других ластоногих.

Длина ее составляла около пяти саженей, и плыло на мелководье очень медленно. Сначала появлялась голова с характерным наростом, затем массивное тело и затем хвост. Это и привело всех в недоумение. Ведь когда плывет лахтак, то задние ласты у них прижаты друг к другу, а тут без сомнения был настоящий мощный хвост на подобие рыбьего. Огромное, неповоротливое животное явно паслось среди обильной растительной массы. Коричневые водоросли сплошь покрывали прибрежные воды, достигая поверхности и добрым ковром застилая все мелкие бухточки острова. Округлое тело неведомой животины, как бы переваливалось с боку на бок, выныривая обычно животом вверх.