Сергей Захаров – Безобразный Эдди. Хроника одного абсурда (страница 2)

До конца курса доберется хорошо, если половина, а после выпускных экзаменов останется четверть – но это будут настоящие «машины смерти». Правда, не сразу, а лишь после года стажировки, который будет отмечен постоянными притеснениями со стороны «машин» -старожилов. Выдержи этот год, вытерпи этот год – только тогда тебя, наконец, примут в сообщество, и ты станешь полноценным Бримо.

Шутка ли!? Не-е-ет, чтобы попасть сюда, нужно здорово постараться! «Деньжищи»! Да, зарплаты у нас почти приличные, но почему-то никто не вспоминает о том, что за эти деньги – на деле вовсе не такие уж и огромные – нам регулярно приходится рисковать жизнью. Это часть нашей работы – собственно, за этот риск нам и платят.

Мы, Бримо, всегда на линии огня. Обеспечение общественного порядка при массовых скоплениях людей, борьба с терроризмом, задержание вооруженных преступников, охрана высших должностных лиц государства, силовое проникновение, да и вообще: любая ситуация, связанная с высокой степенью риска – вот наша сфера деятельности.

Как только где-то появляется возможность словить пулю или удар ножом, оказаться в эпицентре разъяренной толпы или перед дверью, за которой обвешанный взрывчаткой шахид удерживает в заложниках полсотни человек – будьте уверены: мы уже там. А это, поверьте, не очень способствует здоровью и долголетию.

Вот я: еще нет сорока, а меня с десяток раз уже пытались лишить жизни – и пару раз у них это почти получилось. Вся трудовая биография записана у меня на собственной шкуре: четыре пулевых отметины, столько же ножевых и целая россыпь мелких осколочных. У меня нет половины уха и навсегда изуродована правая половина лица – вот за это нам, черт бы их взял, и платят!

И что интересно: почему-то все, включая соседку, забывают о том, что мы, Бримо, как раз и существуем для того, чтобы они могли спать спокойно. Какое государство смогло бы выжить без таких, как мы, хотя бы пять жалких минут? И какие граждане могли бы чувствовать себя в безопасности те же пять минут – без таких, как мы?

Вспомнить тот же августовский теракт, в считанные секунды погрузивший всю страну в ужас и шок. Ведь было? Было! Паника, хаос, липкий страх, растерянность, обреченность – было! Но ровно через девяносто шесть часов после того, как этот психопат-джихаддист въехал на забитый под завязку гуляющими людьми Бульвар и начал рисовать кровавый зигзаг, оставляя за собою десятки трупов, а потом дружки его пытались повторить то же самое в другом месте – ровно через девяносто шесть часов после того был обезврежен последний из их ячейки. Обнаружен, блокирован и уничтожен – как до того были уничтожены или задержаны два десятка его гнилых собратьев – все ядовитое гнездо.

И кто, черт возьми, проделал эту неподъемную гору работы? Кто вкалывал в полном составе круглосуточно все эти четверо суток, забывая есть и спать? И кого – немыслимая редкость – называли тогда «героями»? Кого – в кои-то веки – забрасывали цветами и воздушными поцелуями? Нас, черт побери, нас – Бримо! Правда, через неделю уже напрочь забыли о том и снова принялись на тысячу голосов талдычить о нашей «неоправданной жестокости» по отношению к гражданам. Вот она, «минута славы» Бримо и длина человеческой памяти…

Да-а-а… Нас, так вышло, не любит никто: люди «законопослушные» – за то, что мы много, по их мнению, зарабатываем на своей сомнительной работенке, а другой народец, криминального толка – за то, что пытаемся честно отработать эти деньги. Не любят – ну и ладно!

Ладно! Годам к тридцати узнаешь людей как раз настолько, чтобы сделалось совершенно наплевать на их мнение. Как и другим, кстати, совершенно наплевать на твое. Любят меня или не любят – это их дело. Я тоже не разбежался особенно кого-то любить. И работаю я не ради «любви». Мое дело – выполнять свой профессиональный долг, и точка.

Вообще-то, «долг» – неверное, пожалуй, слово. Слишком оно… особенное, торжественное, что ли – чтобы трепать его из раза в раз. Слово «долг» – как выходной костюм, который надевают лишь изредка, в специальных случаях. А если станешь таскать его каждый день – мигом он затреплется и потеряет всю красоту. Нет, «долг» здесь, пожалуй, не годится.

Я проще скажу: есть овцы, есть пастухи, а есть овчарки. И без овчарок ни пастухам, ни овцам не обойтись. Вот я как раз такой овчаркой и был – и, честно сказать, гордился этим. Охранять стадо – достойное занятие, при всех оговорках. И, уж точно, куда более достойное, чем самому быть овцой. Конечно, интереснее всего быть пастухом, но мне это не дано и даже противопоказано – и по способностям, и по убеждениям. И потому я был овчаркой и вынужден был работать на пастухов – но ведь и стаду от того польза!

Нам в жизни и вообще никто не предоставляет выбора между добром и злом: если и выбираешь, то между злом меньшим и бОльшим. Я выбрал меньшее, и, как бы там ни было, старался выполнять свою работу честно – а это тоже не мало. Немногие, думаю, смогут сказать о себе то же самое – если только не привыкли врать себе напропалую.

***

Но вернемся к принцу Эдди – к безобразному Эдди, как предпочитал называть его я. Тогда, во время обыска, я пролистал этот паршивый журнал, жвачку для безмозглых «пихо», среди которых Эдди был законодателем мод – а затем, не зная, зачем это делаю, вдруг выдрал оттуда страницу, целиком занятую рыжей физиономией принца, сложил глянцевую бумагу вчетверо и сунул в карман.

Почему я так поступил – в ум не возьму. Возможно, меня удивила дата его рождения, пропечатанная в самом низу: оказывается, мы с ним были одногодками, разве что родился он ровно на месяц раньше меня.

Вечером того же дня, выпив свой апельсиновый сок, я вспомнил о портрете принца, достал его, разгладил без особого старания – и вдруг понял, что нужно бы определить его на стену – как напоминание о том, каким ничтожным может быть человек, от рождения, по самой крови своей, предназначенный для совсем иной жизни.

Место для него в моей холостяцкой спальне придумалось сходу – доска для дартса. Все остальное пространство стен занято было мужскими игрушками. Стену восточную я приспособил под луки и арбалеты, на северной разместились боевые ножи спецподразделений, на южной – кинжалы, среди которых имелось даже несколько штучных экземпляров, а западную я определил под топоры. Как и всякий нормальный мужик, да еще с учетом моей профессии, я неровно дышал к оружию, в особеннности – к холодной острой стали.

На северной стене, кстати, имелась еще и мишень для метания ножей – березовый спил толщиною в сантиметров тридцать и не менее полуметра в диаметре. Когда-то мне пришлось здорово помучиться, чтобы зафиксировать намертво этот тяжеленный кусок дерева – но вышло, в конце концов, замечательно. Конечно, портрет Эдди можно было повесить и на эту мишень, но ей я периодически пользовался – а дартс позабросил давно, и давно же собирался убрать сизалевый круг в кладовку, да руки как-то не доходили. Что ж, теперь ему нашлось применение.

Портрет, подмявшийся у меня в кармане, не прилегал плотно к доске и все норовил покоситься на левую сторону, но это не заботило меня нисколько: принц Эдди вел точно такую же кособокую жизнь, так что портрет, скажем так – соответствовал оригиналу.

Именно тогда, наблюдая на доске его измятую физиономию, я впервые поймал себя на мысли, что не просто испытываю к безобразному Эдди неприязнь – я его ненавижу: ненавистью глубинной, глухой, но хорошо ощутимой. Послушав внутрь себя, я хорошо его уловил – это тяжелое и сильное, отдающее больным жаром наверх, чувство. Подозреваю, оно тлело в темной глубине меня уже давно – но в тот момент я впервые четко идентифицировал его и знал, что в дальнейшем никогда не спутаю его ни с каким другим.

Неделей позже мы обеспечивали порядок во время сидячей забастовки. Люди протестовали против очередного урезания зарплат, урезать которые давно уже было некуда. Вечером, как обычно это бывает, обстановка накалилась, вовсю заработали провокаторы, пустившие слух, что одному из бастующих полицейские во время стычки переломали пальцы на правой руке, другому – сразу несколько ребер, а третьему – выбили резиновой пулей глаз. Все три слуха оказались одной ложью, но в разных точках города тут же начались беспорядки.

Бастующие жгли мусорные контейнеры, били витрины и забрасывали машины полиции коктейлями Молотова. Разгромили и разграбили несколько бутиков на Бульваре, включая, разумеется, «Levi’s» – по странной традиции его методически разоряли в каждую из забастовок. Одним словом, было жарко, и многие из наших парней серьезно в ту ночь пострадали.

Досталось и на мою долю: два раза мне угодили камнем в шлем, причем, ощутимо, и, вдобавок, приложили несколько раз в подвздошье древком флага, оставив на память о том здоровенные синяки. Не будь на мне стандартной бронезащиты – меня, уверен, просто проткнули бы насквозь, как копьем.

До своей квартиры я добрался ближе к утру – переругавшись, от усталости, с каждой ступенью. Кряхтя от болячек во всем теле, я механически выжал свой апельсиновый сок, так же машинально проглотил его и побрел, задевая стены, в спальню. У меня сил и раздеться-то не было. Сидя на краю кровати, слабыми до дрожи руками я стащил один носок, после другой – и почувствовал, что на меня смотрят. Ощущение было не из приятных. Я поднял голову на хрустнувшей жалко шее – ну конечно же, принц Эдди!