Сергей Юров – Случай на постоялом дворе (страница 12)
– Стучи! – Хитрово-Квашнин ткнул ствол в поясницу канцеляриста. – И не вздумай шутки шутить! Я отправлю тебя на тот свет, не раздумывая, если что! Веришь?
– Верю, – Петров трижды стукнул кулаком в дверь. – Я и не собирался ничего предпринимать. Вы уже показали, что с вами лучше не связываться.
– Мудро, что ни говори. Также умно ты поступишь, если побыстрее спровадишь из сеней того, кто выйдет открыть дверь.
В сенях после короткой проволочки зазвучали негромкие шаги. Штабс-ротмистр предположил, что это Калерия. Так оно и вышло.
– Это ты, милый? – послышался ее приятный грудной голос.
– Я, конечно же, открывай!
Дверь со скрипом отворилась. Хитрово-Квашнин пригнулся, прячась во тьме за спиной Петрова. Он был готов ко всему: если женщина заметит его, это станет ее последним мгновением. Как, впрочем, и для ее мужа. Стрелять он не будет, их отправит в вечность рукоятка пистолета. Пули прибережет для Синего и борисоглебских захмелевших певунов.
– И как все прошло? – спросила Калерия, сосредоточив все свое внимание на супруге. – Ты пристрелил его?.. Он мертв?.. Мы можем спокойно дожидаться конца бурана?
– В избе все расскажу. Ступай, дверь я сам закрою и подпереть не забуду… Замерз, невмоготу!
– Замерз?.. Мы как раз картошку запекли, самоварчик разогрели. Синий новую бутылочку хереса откупорил.
Минутой позже, увидев на пороге комнаты рядом с мужем вооруженного дворянина, Калерия прикрыла глаза рукой и покачала головой. Братья прервали песню на полуслове. Синев, сидя на лавке с калачом в руке, едва не поперхнулся.
– Не может быть!.. Опять!
Хитрово-Квашнин толкнул канцеляриста в сторону стола, отступил к печи и снова устроился на скрипучем стуле.
– Жить не могу без вашей теплой компании… Разрядить пистолеты и положить перед собой! Ну, я не шучу! Синий, ты будешь первым, в кого я сейчас пущу пулю!
Главарь с неохотой разрядил свой пистолет и знаком показал, чтоб и другие сделали то же самое.
– Так, хорошо, – сказал штабс-ротмистр. – Руки советую всем держать на столе, что б их я видел. Второй заряженный пистолет у меня в кармане.
Петров налил в кружку вина и стал пить мелкими глотками. Синев и Калерия многозначительно переглянулись.
– Что, Дормидонт, не по зубам кость? – ухмыльнулся главарь. – Не раскисай, не зазорно дать промашку, бывший капитан-исправник – крепкий орешек! Но ничего, как-нибудь обломаем и его… Да-а, вашбродь, удивил. – Он стукнул пальцем по бутылке. – Я уж было собрался выпить за упокой твоей души…
– Скорее, за мое убийство.
– Вернее верного… Мы теперь с тобой квиты, чего ходить вокруг да около! Твое устранение – наша первейшая задача. Вдруг ты выкарабкаешься, такое может случиться, от бывшего капитана-исправника все можно ожидать. Оставлять в живых свидетелей, как я и говорил, себе на горе…
– Он рассчитывает упечь нас всех за решетку, – проговорил Петров, все еще поеживаясь. – Так мне и сказал.
– Поглядим, что из этого получится, – отреагировал Синев, зажигая от свечки кривую трубку. – У него свои планы, у нас свои.
– Он один, а нас много, – встрял в разговор борисоглебец с бородавкой на щеке. Находясь во хмелю, он готов был лезть прямо на рожон. – Чего мы ждем? Нападем скопом, всех перестрелять не успеет!
– Дурак, и больше ничего. Тебя не спросили, помалкивай!
– Чего ты мне рот затыкаешь?! – возмутился Семен. – Ну, хватил лишка, и что с того?.. Ты нам с братом не указ! Мы сами по себе…
– Да, как только метель стихнет, мы отправимся в Борисоглебск, – сказал менее подвыпивший Тарас. – В шайке твоей не останемся. Не по душе ты нам Синий, нет в тебе понимания.
– Скатертью дорога! – бросил главарь. – Жалеть не будем.
– Тараска сказал правду, не по пути нам с тобой, Синий, – поддержал брата Семен. – Мы знакомы всего пару дней, а все с тобой ясно. О чем говорить, если награбленное после дележки осело у тебя и у этой семейной парочки.
– А вы оба пошевелили хоть пальцем, когда Калерия и Пафнутий делали здесь дело? – сузил глаза главарь.
Семен нахмурил свой низкий лоб и в упор посмотрел на Синева.
– Там, возле имения, ты убил нашего двоюродного брата… Зачем? Какой в том был толк?
– Опять?! Я ж вам, недоумкам, вдалбливал. Повторить?.. Пожалуйста! Иначе я не мог поступить, так было нужно. Что тебе еще сказать, дурню?!
Семен скрипнул зубами, налил себе вина и одним глотком опорожнил кружку.
– Ладно, Синий, болтать с тобой, себя не уважать. Пойду лучше переговорю… c Прошкой, небось, оклемался уже… Вашбродь, я схожу в ту комнатку? Пистолет мой вот, на столе, разряженный.
Хитрово-Квашнин, немного подумав, кивнул головой.
– Не делай этого! – бросил Синев с потемневшими от гнева глазами. – Я тебя предупреждал…
– Пошел к черту! Буду я тебя слушать!
Семен был на подходе к комнате, когда главарь, сделав знак дворянину, догнал его и ударом кулака сшиб на пол. Он попытался встать, но Синев обхватил его голову руками и одним резким движением свернул шею. Все услышали, как хрустнули позвонки непокорного борисоглебца.
Тарас, увидев гибель брата, вмиг протрезвел, вскочил на ноги и запустил в Синева пистолет. Тот легко увернулся, поднял оружие и, подступив к столу, встал напротив соперника, который уже вытащил нож и угрожающе поводил им из стороны в сторону. Семейная пара осталась сидеть на месте, молча наблюдая за происходящим.
– Значит, не нравлюсь я тебе? – спросил Синев, буравя взглядом Тараса.
– Ты не девица, чтоб мне нравиться…
– Смелый ответ. Что верно, то верно, не девица… Хорошо, ссориться с тобой я не хочу, нет во мне больше злости. Ты ж прекрасно видел, твой брат сам нарвался. Ему не следовало мотать мне нервы, он заслуженно получил свое. К тебе я нормально отношусь. Буран закончится, забирай его тело и отправляйся в свой Борисоглебск. Не желаешь быть в моей шайке, не надо. Как тебе предложение?.. Вижу, ты не против. Вот моя рука!
Черноволосый Тарас перевел дыхание, рука с ножом стала потихоньку опускаться вдоль тела. В какой-то миг на широком лице вновь появилось выражение недоверия.
– Ты не темнишь?.. Я останусь цел и спокойно уеду домой?
– Чтоб мне сдохнуть, если это не так!
Рука Тараса потянулась к пятерне Синева. Их рукопожатие было крепким и продолжительным. Борисоглебец, все еще хмуря брови, с облегчением вздохнул. Присаживаясь на лавку, он ослабил внимание лишь на секунду, но этого хватило, чтобы получить сокрушительный удар пистолетной рукояткой в висок. Свалившись под стол, он пару раз дернул ногой и больше не шелохнулся.
– Главари не любят, когда их ни во что не ставят! – прошипел Синев, стукнув носком сапога в уже мертвое тело. – Дормидонт, отволоки всю эту падаль в сени!
Канцелярист послушно исполнил его приказ: сначала вытащил в сени тело Тараса, потом Семена. Сев на лавку, снова налил себе вина и одним глотком выпил.
Хитрово-Квашнин остался пассивным наблюдателем разборки лиходеев. Попыхивая трубкой, не теряя бдительности, он заметил:
– Крут ты на расправу, Синий.
Разбойный верховод, усевшись на свое место, ухмыльнулся.
– У них не было ко мне должного уважения. Рано или поздно я все равно расправился бы с ними.
– Выходит, братья были здесь, когда Пафнутий и Калерия совершали свои убийства… Ну, что ж, мне их ничуть не жаль, двумя негодяями меньше. – Дворянин посмотрел на каждого из лиходеев. – Имейте в виду, договор остается в силе. Сидим все смирно, ждем окончания метели. И не дай Бог кто из вас дернется в мою сторону – пальну без предупреждения!
– Можно было и не напоминать, – отозвался Синев. – Ладно, ты там грейся у печки, а мы выпьем за наше здоровье… Может, налить кружечку?.. Нет желания?.. Ну, гляди. И вот что уясни для себя, вашбродь: ночь зимняя, длинная, мы-то поспим по очереди, если пожелаем, а вот тебе вздремнуть не удастся. Чуть забудешься, как в прошлый раз, и все, пропал!
Они чокнулись, выпили и закусили калачами с маком. Канцелярист раскраснелся, повеселел, потребовал еще вина.
Хитрово-Квашнин, более-менее согревшись, разделся и разжег трубку. Пуская клубы дыма, подумал: «Боже, как же приятно быть в тепле, когда за окном бушует буран!»
Вспомнив о «Московском телеграфе», достал его и начал листать страницы, не прекращая в то же время держать в поле зрения разбойную троицу. В сентябрьской книжке журнала имелись большие статьи о состоянии общей ботаники и географии северной Африки, помещались повести Гофмана, Вельтмана, драма Гюго «Гернани, или Кастильская честь», стихотворная трагедия Дюма «Стокгольм, Париж и Фонтенебло».
В конце номера, среди «Литературных и журнальных известий», он наткнулся на вложенную тонкую тетрадь. «Это что такое?.. Хм-м, кажется, дневниковые записи… Вот отчего подъяческий сынок так напрягся, когда я обмолвился об изъятии журнала!.. Он ведет дневник, неоценимый для будущего следствия документ! Посмотрим, о чем он тут пишет, какие мысли поверяет бумаге. Начато в середине декабря 1829 года… Первые записи безынтересны, короткие замечания о погоде, домашней жизни, канцелярской работе в присутственном месте, встречах со знакомыми людьми… А вот это уже любопытно… «19 января послали в Борисоглебск. Приехал к вечеру. Погода мерзкая, дождь со снегом, грязные лужи. Зима называется!.. На именинах коллежского регистратора Поднебесова познакомился с очаровательной женщиной, зовут ее редким и красивым именем Калерия. Яркая брюнетка, глаза чернее ночи, тонкая талия! Бездетная вдова, мужа похоронила в прошлом годе – на главной улице города он в пьяном виде попал под лошадь. С ним была Калерия. Говорят, она и толкнула его под конские копыта. Из мести, он якобы в ссорах с ней распускал руки. Я, как и Поднебесов, в это не верю, скорее всего, досужие сплетни. Танцевал с ней, беседовал наедине, она прекрасна!»