Сергей Янсон – Если женщина… (страница 19)
Нашлось еще несколько телефонов товарищей по шахматному клубу, но отношения с ними существовали на уровне дебютов, гамбитов миттельшпилей…
Он машинально сунул палец в нагрудный карман пиджака. Нащупал бумажку, подумал: «Рубль!» Однако бумажка была бумажкой. Он развернул ее, в ней было записано «Тамара» и номер телефона. «А что я теряю?» – подумал Гриша и позвонил.
– Это ты, сволочь? – спросил хриплый мужской голос. – Я же тебя предупреждал!
Получить «сволочь» вообще неприятно, а в Новый год и за просто так – вовсе обидно. Гриша вернулся в комнату, сел на диван и стал думать: «Неужели нельзя понять, что если человек любит, то его надо по крайней мере пожалеть! Не может же быть, чтобы она ничего не чувствовала в ответ? Неужели я мало люблю, чтобы меня так бросать и игнорировать? И когда? В Новый год! Хочешь бросить, так и бросай в будний день! Зачем же в праздники? Господи! Что же я не так сделал?! Поздно позвонил? Так ведь накануне договаривались. Скучно со мной? А с кем весело? И потом, кто ее так любить будет? Где у нее совесть-то?!»
Гриша встал с дивана, прошелся до кухни. Сунул в рот горбушку, пережевывая ее, вернулся в комнату и встал перед портретом родителей. «У вас тоже так было? Нет ведь, небось! Любили друг друга! Меня родили! А зачем? Чтобы в Новый год все про меня забыли? Чтобы она меня бросила и посмеялась?»
Он вдруг представил, как сейчас Марина хохочет и тянется поцеловать Самохина. От обиды Гриша тихонечко завыл…
– Чего вы молчите? – спросил он у родителей. – Нечего сказать?
Гриша стал ходить по комнате, стараясь не стучать шлепанцами, тихо завыл грустную песню про любовь. Всех слов он не знал, но песня от этого не стала менее печальной. Хотелось выплакать и выходить боль.
Минут через десять он сел за письменный стол, взял бумагу, ручку и стал писать. Сверху листа сделал заголовок: «Последнее письмо!» «Ты уверовала в то, что я от тебя никуда не денусь, что я буду бегать за тобой покаянным волчком…»
– Покаянным – два «н» или одно? – спросил Гриша себя. – Плевать!
Он продолжал: «Но ты жестоко просчиталась. Я – другой! Я не слюнтяй, о котором можно прочитать в классической литературе! Я не могу быть Левчиком! Я встречу другую, ты – другого. И пусть мы будем вспоминать друг о друге!»
Завершить хотелось стихами. Гриша даже записал первую строчку: «Счастливой любви не бывает, бывает слепая любовь!» Дальше – не придумалось, пришлось оставить так.
Когда он закончил с письмом, подумал, что после такого послания хорошо бы застрелиться… Только где возьмешь пистолет? Повеситься?.. Гриша посмотрел на планку, к которой крепились оконные шторы – тоненькая, сломается. Кто такие делает? Вредители… Крюк от люстры? Тоже дрянь… Люстра сама еле держится. Батарея? Веревка соскользнет. Потом мучайся в спазмах… Хорошо ведь только, когда сразу! А если труба лопнет? Горячей водой обожжет, соседи ругаться будут, ремонт потом делай, а где взять деньги? А веревку? Хорошая веревка – дефицит… Господи, да что ж за страна? Может угарным газом? Газа у нас много… Плиту включил и… Нет! Потом голова будет болеть. Пистолета нет! Где свободная продажа оружия? Хорошо в Америке: пришел в магазин, купил пистолет, раз – и готово! Дело поставлено!
От невозможности материально обеспечить самоубийство Гриша плюнул на эту затею, всхлипнул, влез на диван и стал рассматривать трещины на потолке… «Как линии жизни. Все как у человека. Чем больше он живет, тем больше у него линий-морщин… Это я что? С ума схожу?» Тут Гриша вспомнил, что надо делать ремонт, и прошептал:
– Навалилось все сразу!
Он решил вообще никогда потолок не белить, довериться судьбе. Уж эту идею – он осуществит обязательно. И пусть штукатурка осыпается, в его положении – плевать!
Звякнул телефон. Гриша вздрогнул. Глянул на часы – семь вечера. Телефон звякнул еще раз. Гриша соскочил, стал искать тапки, не нашел, в носках выскочил в коридор к аппарату.
– Слушаю!!!
Гриша очень боялся, что его не услышат.
– Опять кричит… Ты бы лучше не кричал, а ехал. Восьмой час уже! Опять хочешь надуть? Больше не прощу!
– Коновалова! – воскликнул Гриша.
– А кто же еще? Развел у себя рассадник, любимую не узнаешь? Короче, выезжай! Шампанское-то купил?
– Купил…
– Бери шампанское и через три минуты – у меня!
– Ты хоть адрес скажи.
– Вот кобель! Уже и адрес забыл! Записывай!
Гриша записал адрес, повесил трубку, сел на подставку для обуви и подумал: «Может, так и надо?»
Дом культуры
Бывший сосед Леня Круглов уговаривал красиво:
– Место тихое, работы мало. Пришел и сиди себе, а зарплата: кап, кап, кап… И вставать рано не надо. Ты во сколько сейчас встаешь?
– В семь, – ответил Сомов.
– А будешь в восемь! Это же целый час самого доброго утреннего сна! У них продукты бывают дешевые. Принесешь родителям продукт, они тебя полюбят!
– И так вроде ничего…
– А будут еще больше! Золотое место! Я бы и сам в эти инструкторы пошел, да стихи писать надо.
Леня Круглов был поэтом. Его печатали детские журналы и один раз упомянули в вечерней газете. Интересно, мол, работают… и длинный список, в котором фамилия Лени стояла седьмой.
– Сам каким-нибудь творчеством займешься! – продолжал он. – Там же атмосфера, художнический дух!
– Какой дух?
– Художнический! Как войдешь, вдохнешь запаха кулис, так сразу хочется чего-нибудь написать… Ты стихи не пишешь? – Леня сердито подступил к Сомову. – Пишешь?
– Не умею, – ответил Сомов.
– Пиши тогда прозу! Прозу все умеют…
– Как это? – удивился Сомов.
Леня внимательно посмотрел Сомову в глаза, проговорил в задумчивости:
– Мда… Ну какой-нибудь талант-то в тебе есть?
Сомов задумался, перебирая в уме свои таланты. Все они казались незначительными.
– Ну ничего, – утешил Леня, – устроишься в наш дом культуры, талант найдешь… А денежки будут: кап, кап, кап…
– Рисовать можно, – проговорил Сомов.
– Во! Ты как любишь? Маслом? – Леня облизнулся.
– Я – для себя.
– Самодеятельность, что ли? – Леня снова насупился. – Рисовать надо с толком. Выходить на профессиональный уровень. Сейчас никто ничего просто так не делает. Или хочешь до старости тротуары мести?
При чем здесь тротуары, Сомов не понял, но на всякий случай ответил:
– Не хочу.
– Вот! Тогда устраивайся, будешь доволен.
Сам Леня один раз в неделю вел в доме культуры поэтическую студию «Перевал». Единственное, что ему мешало в нынешней работе – устаревшее название. Теперь он добивался переименования ее в «Перелом».
По образованию Сомов был инженером. Теперь все так говорят – по образованию, и никто не говорит – по профессии. Сомов был с этим согласен, потому что инженером по профессии не стал даже после трех лет работы в закрытом конструкторском бюро. Закрытым оно называлось, по-видимому, оттого, что попасть туда можно было лишь через две вахты, а устроиться на работу – только через знакомых. Сомова устраивала двоюродная сестра. Характер деятельности сотрудников там тоже был закрытым. В чем смысл его собственной работы, Сомов за все три года так и не понял. Должность называлась инженер-сметчик, а из запомнившегося осталась бесконечная колонка цифр, которые нужно было сложить, и результат под жирной чертой, который никогда не совпадал с необходимой цифрой. Сомов хорошо сознавал свою сомнительную ценность для бюро, поэтому очень удивился, когда сотрудники всполошились, узнав, что он уходит. Видимо, закрытым бюро называлось еще и потому, что просто так из него никто не уходил. Зарплата, коллектив и работа считались здесь интересными. А еще удивил начальник. Три года он не замечал Сомова, даже не здоровался, а тут вдруг вызвал, стал расспрашивать, предложил десять рублей к окладу. Сомов вежливо отказался и почувствовал себя солидным человеком, что так необходимо в двадцать четыре года.
– Ну что ж, – сказал начальник, – если надумаете, возвращайтесь двигать науку к нам. Нам нужны крепкие молодые ребята.
Начальник, видимо, считал, что без физической силы науку двигать трудно. Они пожали друг другу руки, и Сомов подумал про него: «Хороший мужик».
Дома Сомов сообщил о переменах родителям так:
– У меня теперь новый телефон будет. Дом культуры называется.
Отец подумал и серьезно сказал:
– Тебе двадцать четыре года.
Сомов тоже подумал и согласился. А мать вздохнула и спросила:
– Когда же ты женишься?
В последний день службы Сомов принес на работу бутылку вина и бутерброды. Идея сотрудникам понравилась, и хотя разговоры о нехватке денег занимали большую часть времени, тут же у многих нашлись необходимые трешки и пятерки, а инженер Клодт дал десять рублей и, вздохнув, сказал:
– Давно не собирались…
Работали в тот день как-то особенно дружно, а всем входящим сообщали: