Сергей Яковлев – Петля на зайца (страница 18)

Вот и говори после, что социализм — это учет. С таким народом ничего не учтешь. Воровали, воруют, и будут воровать!

Черные следопыты, случалось, подкидывали кое-что. Но по этой части он и сам был специалист. За десятилетия облазил и перекопал, наверное, тысячу километров районов боев, не одну сотню останков воинов — и немецких, и наших, забытых своей родиной — схоронил. И на каждую могилку деревянную пирамидку ставил. Характерно, что останков немецких солдат было гораздо меньше… А уж железа военного перелопатил — и ржавого, и не очень!

Коллекцию собирал Николай Иванович почти пятьдесят лет, и все эти годы прятал ее, надежно прятал от людских глаз. За такую коллекцию при товарище Сталине, пожалуй, и мальчишку бы, не долго думая, к стенке поставили. И сейчас, при демократах, на нары запросто можно залететь лет эдак на пять-семь, и адвокаты не отмажут — у столяров в России не только психиатров, но и адвокатов не бывает.

Иногда на него накатывало — хотелось поделиться с кем-нибудь, похвастать своим богатством, но случалось такое редко и быстро проходило — жизнь дороже. Частенько посещал он военные музеи — артиллерийский, военно-морской. Неспеша, подолгу ходил по гулким пустынным залам, сравнивал свои экспонаты с музейными, и испытывал удовлетворение от сознания того, что и коллекция его в некотором отношении побогаче, и экспонаты выглядели получше. А главное, в музеях были почти всегда муляжи, модели — с просверленными «нерабочими» стволами… В его коллекции все стволы были готовыми к употреблению. Принципиальное различие!

Свои сокровища Николай Иванович прятал в схроне, в подземном убежище, выкопанном и обустроенным им собственноручно в лесной глуши неподалеку от поселка с ласковым именем Паша, стоящего на одноименной реке. Короткое слово — схорон, или на украинский манер «схрон» — Николай Иванович принес из армии, в которой он служил более тридцати пяти лет назад.

Служить ему, тогда еще безусому Коле, пришлось в Западной Украине, в Прикарпатье, в районе городка с красивым названием Кременец. Там он и узнал, что схрон — это подземное, тайное лесное убежище бандеровцев, украинских националистов, которые вплоть до шестидесятого года мешали счастливой и прекрасной жизни украинского народа. Их ловили, иногда судили, чаще просто убивали — и органы, и армия. Ефрейтору Коле Крючкову за три года службы не раз пришлось участвовать в войсковых операциях против бандеровцев…

После демобилизации в пятьдесят восьмом году он вернулся в Ленинград и зажил мирной жизнью столяра, копая и обустраивая по выходным дням и в отпуска свое убежище. И так тянулось тридцать с лишним лет.

В тайную страсть Николая Ивановича Крючкова был посвящен только один человек — Витя Зайцев. Однажды все же не смог сдержаться Николай Иванович, видно, переполнило его, и под влиянием минуты и проклятой сорокаградусной, а точнее — девяностошестиградусного спирта, расслабившего душу и язык, он все рассказал Вите, Зайцеву Виктору Сергеевичу, парню-геологу, начальнику поискового геологического отряда, в котором он, Николай Иванович, два полевых сезона работал в должности рабочего третьего разряда.

Это случилось в восемьдесят пятом году. Николай Иванович тогда овдовел, его жена Люсенька умерла от мучительной болезни, и остался он почти один на белом свете. Взрослая дочка за два года до смерти жены вышла замуж и жила с мужем и двумя детьми, внуками Николая Ивановича.

У зятя была однокомнатная квартира — у них с Люсей двухкомнатная, съехались-разъехались и поменялись местами. А потом с Люсей беда приключилась — не долго и болела…

Попил тогда немного водочки с горя Николай Иванович, уволился к чертовой матери из своего родного реставрационного управления и устроился рабочим в геологическую партию.

Работали на Урале, в Свердловской области, с середины мая до середины октября. Маршруты по десять-двенадцать дней, вездеходы, вертолеты… Тайга, горы — романтика. Там и сдружились с геологом Витей Зайцевым.

Как-то раз они вдвоем закончили лодочный маршрут по реке Косьва. Как обычно, связались по рации с базой и, устроив лагерь немного выше по течению чистейшей горной речушки — притока Косьвы, стали ждать вертолет, который должен был их забрать. Прождали день, другой…

Получился чудесный неожиданный отпуск: тайга, безлюдье, маленькая речка неназойливой музыкой журчит по камням. Ловили рыбу, немного охотились.

На третий день ожидания, под вечер, когда стало ясно, что вертолет опять за ними не прилетит, Витя достал из глубины своего рюкзака НЗ — заветную фляжку со спиртом. За вечер и ночь и усидели ее под глухаря, жареную щуку и уху из хариусов. Маленькая армейская фляга оказалась на удивление емкой — восемьсот граммов спирта вместила. Вот тогда Николай Иванович не удержался и рассказал Виктору о своем схроне и об уникальной коллекции.

Тот сначала не поверил, беззлобно стал подначивать, но Николай Иванович, благо времени, закуски и выпивки было с избытком, стал рассказывать все подробно, с самого начала…Изумление Виктора было крайним.

— Коля, ты псих, тебе лечиться надо. Нет, я не прав — ты удивительный человек, Коля… Редкий, даже редчайший… Ты — феномен. Я тебя уважаю. Но, ведь если кто-нибудь о твоей, с позволения сказать, коллекции пронюхает… До ментов, не дай Бог, дойдет… Да на кой черт тебе это надо? Вот забавы!

— Кроме тебя никто ничего не знает и никогда не узнает. Я осторожный. А что до психа — очень даже может быть. Я-не доктор. Но я, если и псих, то безвредный и безобидный. Я в живое не стреляю уже давно. Ни в зверей, ни в людей, ни в птиц. Это грех. Я, Витя, даже рыбу ловить не люблю — она тоже ведь живая. Мне их жалко, Сергеич.

— Ну, да, да… я знаю. Но, разумеется, к вредным глухарям и противным хариусам это не относится. А уж вчерашняя щука и вовсе — хищная гадина. Подлежит немедленному отлову и экстренному поеданию!

— Сергеич, обижаешь, перестань трепаться. Глухаря ты застрелил, а хариусов… ну что же… виноват, каюсь. А про щуку не надо… нехорошо, Сергеич. Жерлицу ведь ты ставил, а я только вытащил ее. И вообще, так можно любого коллекционера в дураки записать, некоторые, вон, гвозди собирают, бутылки, ножи-сабли всякие.

— Сравнил! Ты бы еще филателистов упомянул. Но зачем, Коля, зачем? Это же — статья. Это очень крутая статья, Коля. Мне тебя будет не хватать…

— Ну, нравятся они мне — непонятно, что ли? Ты затвор «трехлинейки» разбирал? Это же гений придумал. Нет, правда — Бетховен. Простота и сложность одновременно, безотказность и ничего лишнего. Ни-че-го — понимаешь? Это же красивое изделие. А ствол? Я его люблю, Витя… Ты попробуй такой ствол не только придумать, но и сделать, да еще в миллионах экземпляров… А «Вальтер» П-38 ты разбирал? То-то… А наш «дегтярь»? А МГ немецкий? У «люгера», который «парабеллум», знаешь какой бой? Нет, ты этого не можешь знать! Вот сейчас кричат: технология, технология… Нет такого боя у современных стволов — сильный и мягкий. Благородный бой у «Люгера», Витя. Ты меня понял? А у «Нагана» — нет, резкий у «Нагана»! Хотя и сильный… Металл, Витя, металл сейчас не такой делают. Может, он и хороший, но не то… Да что болтать-то попусту! Вот сам увидишь… Ладно, черт с тобой — хороший ты, Витек, мужик, Приедем в Ленинград, я тебя в свой схрон свожу — ахнешь. А то еще сдохну от какой-нибудь заразы… как Люсенька моя, никто и не узнает. И друзей почему-то почти не осталось… умерли, делись куда-то. У меня там такая маскировка, Витя, устроена — сто лет искать будут и не найдут, даже со спутников. По полной программе все сделал. Елки растут густо-густо, березки, кусты разные посадил. Особенно осенью там хорошо. Лес так вкусно пахнет… Грибы, ягоды, и — никого. Вообще никого. За тридцать лет ни один человек к моему схрону не подходил. Тишина — почти как в поле. Я там неделями живу. На день-два в город смотаюсь — шумно, тоска — я сразу назад. А зятя, я Витя, не люблю. Он вроде бы и ничего мужик, к дочке моей относится неплохо, внуков балует, но нет в нем… такого… полета нет, Витя. Ну, какой же у человека может быть полет, Витя, если человек в чужих зубах ковыряется целыми днями? Стоматолог летать не может, я это знаю. Но мужик денежный, хорошо зарабатывает. Поэтому о схроне моем — молчок. Я ему ни-че-го не скажу. Тс-с… Нас здесь никто не слышит?

— Здесь, Коля, людей километров за сто не найдешь. Если только зэк какой-нибудь беглый на огонек заскочит заварки на чифирок стрельнуть.

— Вот тебе моя рука… Виктор Сергеич, ты меня уважаешь?

— Уважаю, Коля, уважаю, но… А, черт с ним, с оружием! Давай еще тяпнем, под рыбку.

Праздный, казалось, ни к чему не обязывающий треп под спиртяшку с хорошей закусью, как ни странно, имел продолжение.

Полевой сезон окончился, отряд возвратился в Ленинград, и Николай Иванович вернулся к своему основному ремеслу — устроился столяром в какое-то СМУ. С бывшим начальником Витей Зайцевым связи он старался не терять — иногда звонил, пару раз наведывался в гости и на следующий год по весне напомнил ему о задушевном разговоре на реке Косьва. Витя разговор вспомнил, после чего в один из выходных дней они с Николаем Ивановичем взяли билеты до станции Паша и посетили тайное убежище, устроенное Колей среди непроходимых болот.