Сергей Высоцкий – Пираты московских морей (страница 20)
Мысль о том, что надо в дорогу собираться, оказалась такой естественной, как будто он уже давно твердо и бесповоротно решил отправиться за своим миллиардом с паспортом на имя Штирлица. А ведь только что он даже не допускал такой возможности! И очень разумно поступал: чего делать Штирлицу в Киле? Полюбоваться на верфи, когда-то принадлежавшие его предкам? А потом заглянуть в район красных фонарей и забыться на груди у дородной немки?
«Нет, не у немки, — фантазия у Фризе разыгралась. — У негритянки. У меня еще никогда не было негритянки».
Но тут же он забыл и про негритянок, и про немок, представив, в какую глупую ситуацию можно попасть, приехав в Германию с паспортом на имя Штирлица! Вполне могут возникнуть серьезные проблемы с несерьезными гражданами немецкой национальности. На свете есть немало глупцов, которые путают героев книг и фильмов с реальными людьми. Кто для них Штирлиц? Супершпион и виновник поражения Германии! Фризе поежился.
«Позвоню-ка я Лизавете, — подумал сыщик. — Может быть, она найдет время и встретится со своим старым другом?»
Среди знакомых молодых немок Лизавета была самой любимой немкой Владимира Петровича. Других знакомых немок у Фризе просто не было.
Лизавета служила в Интерполе и в душе у сыщика теплилась надежда на то, что сотрудница такого серьезного ведомства найдет способ, как ему помочь. Как? «Как-как… Откуда я знаю? — сердился на свой оптимистический порыв Владимир. — Встретимся, а там видно будет».
— Володя! Едешь к нам? Ну, наконец-то! Я так рада, так рада! И папа нарадуется. Он сейчас в отпуске от свой… Как это по-русски? Большой марширен.
«Рада мама, рад и папа, Фрица приняли в гестапо, — мысленно продекламировал сыщик. — И Фризе тоже».
Хотя, если быть точным, Штирлиц в гестапо не служил. Но для Владимира сейчас было несущественно — абвер, гестапо или еще какая-нибудь зловредная контора Третьего рейха.
— Когда твой самолет будет в Гамбурге? — спросила Лизавета.
У Фризе с кончика языка уж готов был сорваться ответ: «Еду поездом». Но сердце тревожно екнуло, и он ответил:
— Как только прибуду, позвоню.
— Я тебя отслежу, майн либер Володька, — отозвалась девушка очень серьезным тоном. И Фризе понял — сотрудники Интерпола зарплату получают не зря.
«Так-то оно так, — подумал — сыщик, — но отслеживать Лизавета будет Фризе, а не Штирлица!»
Звонить в аэропорт, отказываться от билета, Владимир не стал. Подумаешь, какая-то мелочишка потеряна, — решил будущий миллиардер!
СИРЕНЕВЫЙ ТУМАН
Почему-то, Фризе все время подмывало запеть песенку «Сиреневый туман». В полный голос. Может быть, потому, что перед выходом из дома, он выпил две рюмки коньяка?
«Все-таки впервые еду за границу под чужой фамилией. В сиреневый туман! А вдруг и правда задержат как русского шпиона? Что будет, что будет!»
Но тут же он себя осудил:
«Вам бы все ерничать! Что Фризе, что Штирлиц — не могут эти господа после двух рюмок коньяка оценить свое положение серьезно. А на самом-то деле, смешного мало. Пересечение государственной границы по чужому или поддельному паспорту — уголовное преступление!»
Но пока он сам себя стращал, перед ним возникла молодая черноволосая проводница и взяла из его рук паспорт и билет:
— Тоня, посмотри, какой пассажир поедет у нас во втором купе! — почти пропела она, проверяя документы Владимира. Ее напарница молча выглянула из тамбура и укоризненно посмотрела на черноволосую. Наверное, осудила за легкомысленность.
— А фамилия какая знаменитая! Господин Штирлиц.
— Правда? — Куда только подевалась строгость в голосе напарницы. Теперь это было неподдельное любопытство. — Максим Максимыч?
— Владимир Петрович.
— И правда! Какой Максим Максимыч! Это ж в кино было. — Она спустилась на платформу, взяла из рук Фризе легкий баульчик. — Пойдемте, я покажу ваше купе. А паспорт и билет останутся у Татьяны. На границе вас никто беспокоить не будет. Отоспитесь.
— Спасибо, спасибо, — поблагодарил Владимир. И подумал о том, что отоспаться ему необходимо. Под стук колес. Прежде чем войти в вагон, он бросил взгляд на платформу: пассажиров было мало — наверное, уже давно разместились в своих купе. Сиреневый туман над перроном не проплывал и полночную звезду не было видно. Перрон был крытый.
«“Еще один звонок…” Как она догадалась, что я подшофе? Неужели коньяком попахивает?»
Поезд еще не тронулся от перрона, а Фризе уже спал, удобно вытянувшись под белоснежной прохладной простыней. Время от времени он просыпался, с блаженным чувством прислушивался к мягкому перестуку колес и снова сладко засыпал.
Один раз его разбудил тихий ласковый голос:
— Господин Штирлиц! Господин Штирлиц! Не хотите выпить чайку?
По голосу Владимир узнал черноволосую проводницу. Но ему было лень даже ответить «нет».
Проводница постояла несколько секунд молча. Потом сказала:
— Мы вам приготовим чай, когда вы пожелаете. — И удалилась, осторожно задвинув дверь.
Фризе слышал, как она предлагает чай пассажирам следующего купе.
Сыщик с удовлетворением отметил, что голос у девушки по-прежнему доброжелательный, но не такой ласковый, каким она обратилась к нему.
По поездному радио мужской голос задушевно запел «Сиреневый туман». Душа Владимира наполнилась тихой радостью и умиротворением. Сколько бы он ни слушал эту песню, она никогда ему не надоедала. Он замечал даже странное совпадение: стоило ему подумать про «Сиреневый туман», как тут же он слышал знакомую мелодию!
«Вот бы еще Шевчук спел свою вызывающую озноб “Осень”», — подумал Фризе. Но вместо «Осени», умудренные жизненным опытом молодые радиокомментаторы начали обсуждать вопрос о Сталине.
«О Господи! — вздохнул Фризе-Штирлиц. — Не пора ли наконец похоронить мертвецов и взяться за живых? Всеми этими обсуждениями давно выясненных истин, людей только отвлекают от главного: хорошо ли сегодня-то мы живем?!»
Он сам считал, что о Кобе лучше всех почти пятьдесят лет тому назад написал в своих стихах Андрей Вознесенский:
Улыбка еще не сошла с его лица, как он снова уснул.
Следующий раз он проснулся оттого, что убаюкивающее движение прервалось. Поезд стоял. Слышалось постукивание молоточка обходчика по колесным тележкам, «мычание» электровозов, невнятное бормотание диспетчера в станционных громкоговорителях. А из-за перегородки, из купе проводников, доносился приглушенный разговор. К двум женским голосам присоединился мужской.
Фризе прислушался.
— Я хотела сказать, когда он проходил мимо нашего купе: «а, вы, Штирлиц, останьтесь!» — рассказывала черноволосая.
— Красивая фамилия, — заметила вторая проводница. — Наверное, немецкая.
— А может, еврейская, — не согласилась Тоня.
— Да ты что! Так бы он и служил свободно в разведке у фашистов с еврейской фамилией? Да этот… Как его?
— Мюллер, — подсказал мужчина.
— Этот Мюллер тут же отправил бы его в газовую камеру.
«Вот так и путаются в человеческих головах актеры и сыгранные ими роли», — подумал Фризе. И перед его внутренним взором возникло симпатичное лицо человека, похожего на артиста Леонова.
— Есть такая примета у медиков, — сказал мужчина, — если на прием к врачу пришел человек с редкой болезнью, то обязательно придет еще с такой же. Так же и с фамилиями.
— Ну, это вряд ли! — не согласилась блондинка. — Мы хотя и не доктора, но у нас среди пассажиров таких совпадений ни разу не было. Правда, Антонина?
— Я не припомню.
— Вы же не медики? — засмеялся мужчина. — А я про этот закон парности случаев прочитал у писателя Вересаева. Он по образованию был врач.
— Ни разу не слышала о таком, — сказала одна из проводниц. На этот раз Фризе не понял, которая.
— А я про этот закон вспомнил, когда узнал, что в вашем вагоне едет человек с редкой фамилией. Начальство просило проинформировать, нет ли в поезде пассажира еще с одной редкой фамилией.
— С какой? — хором спросили проводницы.
— Фризе.
Владимир вдруг почувствовал, что простыня, под которой он лежит, не такая уж и мягкая, а напротив, шершавая, а в купе душно и слегка попахивает табаком.
«Сейчас они сверят имена и отчества этой парочки с редкими фамилиями и сильно удивятся. Господи, да за что мне наказание такое? — расстроился сыщик. — Зачем я им понадобился? Хороший человек, едет в хорошем поезде в город Киль, наверное, тоже хороший. Там его ждет хорошее наследство. Или не хорошее? Нет! Наследство не может быть плохим. Плохой бывает наследственность. А у меня наследственность прекрасная во всех отношениях. Так чего же эти люди меня ищут? Спрятаться бы где-нибудь в стоге сена, слушать, как стрекочут кузнечики и ни о чем плохом не думать».
Однажды в университете, на экзамене по древнеримской истории, он никак не мог вспомнить, кому принадлежали слова «проживи незаметно»: Платону или эпикурейцам, которых философ за такие взгляды осуждал? Владимир так и не разобрался с этими древними умниками до конца, но сейчас был полностью на стороне автора изречения. Платон его придумал, эпикурейцы или даже понтийский царь Митридат. Что, впрочем, не соответствовало его характеру.