Сергей Вяземский – Дело фон Беккера (страница 7)

Картина была безупречной. Трагической. Классической. Молодой, идеалистичный полицейский, не выдержавший столкновения с грязью своей работы, сводит счеты с жизнью. Слишком безупречной.

Кранц медленно, шаг за шагом, вошел в комнату. Криминалисты уже были здесь, двигались тихо, как призраки. Фотограф щелкал затвором своей камеры. Кранц не обращал на них внимания. Он смотрел только на Клауса. Он подошел ближе, опустился на одно колено рядом с креслом. Он смотрел на руку, лежащую у пистолета. Он знал, что Клаус левша. Он всегда держал карандаш и сигарету в левой руке. А пистолет лежал у правой. Первая фальшивая нота в этой траурной мелодии.

Он поднял глаза на лицо. Оно было спокойным, почти безмятежным. Слишком спокойным. Кранц видел самоубийц. Их лица всегда несли на себе печать последнего, страшного решения, гримасу боли или отчаяния. На лице Клауса не было ничего. Просто пустота. Словно из него вынули не только жизнь, но и саму смерть.

– Записка, – глухо сказал Кранц, не оборачиваясь.

Один из криминалистов, молодой парень с испуганными глазами, протянул ему пинцетом листок в целлофановом пакете. Кранц взял его. Почерк был похож на почерк Клауса. Ровные, аккуратные буквы. «Я больше не могу. Этот город, эта грязь… она победила. Простите». Коротко. Емко. Безлично. Совсем не похоже на словоохотливого, эмоционального Рихтера. И снова фальшь. Клаус бы написал больше. Он бы попытался объяснить. Он бы написал родителям.

Кранц встал и медленно обошел кресло. Он посмотрел на затылок убитого. Волосы были слегка влажными, примятыми. Словно кто-то держал его голову, прижимая ее к спинке кресла. Он принюхался. В воздухе витал слабый, почти неуловимый запах. Не шнапс, не порох. Что-то сладковатое, миндальное. Хлороформ.

И тут он увидел это. На ковре, почти полностью скрытая тенью от кресла, лежала маленькая, серая пуговица. Обычная пуговица от дешевого пальто, какие носили рабочие или уличные боевики. Она не принадлежала ни одному предмету одежды в этой аккуратной квартире. Она была чужой. Как и вся эта сцена.

Кранц выпрямился. Боль в ребрах исчезла, вытесненная чем-то холодным и твердым, что росло у него внутри, заполняя все пустоты. Это была ярость. Не горячая, не слепая. А ледяная, кристаллическая ярость, острая, как скальпель хирурга. Они не просто убили его. Они надругались над ним. Они украли его смерть, подменив ее жалким спектаклем, чтобы унизить его, чтобы сделать его трусом в глазах тех, кто его знал. Чтобы передать ему, Кранцу, послание. «Мы можем достать любого. Мы можем сделать что угодно. И никто нам не помешает».

– Это убийство, – сказал он. Голос его прозвучал в тишине комнаты, как удар молотка по камню.

Начальник следственной группы, инспектор Майер, пожилой, уставший бюрократ, подошел к нему.

– Отто, я понимаю, что ты чувствуешь. Он был твоим напарником. Но все факты…

– К черту факты! – оборвал его Кранц, поворачиваясь. Его глаза были похожи на два серых камня. – Он был левша. Пистолет у правой руки. В записке ни слова о семье. В воздухе следы хлороформа. Его усыпили, приставили ствол к виску и нажали на курок. Один держал, второй стрелял. А потом они выпили его шнапс и написали эту дрянь. Это не факты?

Майер отшатнулся от холодного бешенства в голосе Кранца.

– Мы… мы проверим все это, Отто. Разумеется. Но пока… пока официальная версия – суицид.

– Официальная версия? – Кранц криво усмехнулся. – А кто ее утвердил? Господь Бог?

– Комиссар Вебер. Он уже в курсе. Ждет тебя в президиуме.

Александерплац встретил его равнодушным гулом. Президиум, это огромное красное здание, похожее на крепость, всегда казался Кранцу не храмом правосудия, а фабрикой по переработке человеческих несчастий в аккуратные папки с делами. Сегодня он чувствовал себя сырьем для этой фабрики.

Кабинет комиссара Вебера находился на четвертом этаже. Обставлен он был солидно и безлико. Тяжелый дубовый стол, кожаные кресла, на стене портрет Гинденбурга. Сам Вебер был под стать кабинету. Пятидесятилетний мужчина с гладко зачесанными волосами, ухоженными руками и глазами опытного карьериста, который умел определять направление политического ветра лучше любого флюгера.

– Отто, – сказал он, поднимаясь навстречу. Его голос был пропитан тщательно отмеренной дозой скорби. – Присядь. Это ужасная трагедия. Ужасная. Рихтер был хорошим парнем. Подавал большие надежды.

Кранц не сел. Он остался стоять посреди кабинета, мокрый плащ оставлял темное пятно на дорогом персидском ковре.

– Его убили, герр комиссар.

Вебер вздохнул, обошел стол и сел в свое кресло. Жест был продуманным. Он садился за стол, за свою крепость, обозначая дистанцию.

– Я читал предварительный рапорт Майера. И твое… особое мнение. Отто, мы все в шоке. В таких ситуациях легко поддаться эмоциям, начать видеть заговоры там, где их нет.

– Пуговица от чужого пальто на ковре – это эмоция? Остатки хлороформа – это заговор? Тот факт, что парня, который и мухи не обидит, за два часа до смерти избивали в переулке профессиональные громилы, – это моя фантазия?

Лицо Вебера стало жестким. Сочувственная маска сползла, обнажив лицо чиновника, которому создают проблемы.

– Драка в переулке не имеет отношения к делу. Мало ли с кем мог сцепиться молодой горячий парень ночью в Берлине. С коммунистами, с нацистами…

– Он сцепился с ними вместе со мной! – голос Кранца поднялся. – Они охотились за дневниками Шпица! Они не достали их, и тогда пошли за Клаусом! Они пытали его, хотели узнать, что он знает, где я! А потом убили, чтобы заткнуть ему рот навсегда! Это не просто связано, это одно и то же дело!

Вебер помолчал, барабаня пальцами по столешнице. Он смотрел не на Кранца, а куда-то мимо, на портрет президента.

– Дело Шпица закрыто, – сказал он тихо, но отчетливо.

Кранц замер.

– Что?

– Ты меня слышал. Убийство Германа Шпица – результат ограбления, совершенного неустановленными лицами. Дело передается в архив до появления новых улик. Смерть инспектора Рихтера – самоубийство на почве нервного срыва. Таково официальное заключение.

– Чье заключение? Ваше?

Вебер наконец посмотрел ему в глаза. И в его взгляде Кранц увидел то, что было страшнее ненависти или гнева. Он увидел страх. Животный, липкий страх чиновника за свое место, за свою пенсию, за свой покой.

– Утром мне звонили, Отто. Сверху. Очень сверху. Из министерства. Мне не угрожали. Мне просто… посоветовали. Посоветовали не раздувать из мухи слона. Посоветовали обратить внимание на реальные проблемы города – на банды, на забастовки, на политических экстремистов. А не копаться в пыльных историях, которые никого не волнуют.

– Они волнуют убийц! – прорычал Кранц. – Они волновали старика, которого зарезали! Они волновали моего напарника, которому пустили пулю в голову!

– Хватит! – Вебер стукнул кулаком по столу. – Ты отстранен от службы. На неделю. Официально – для того, чтобы прийти в себя после смерти коллеги. Возьми отпуск. Уезжай из города. Забудь об этом деле. Это приказ, Кранц.

Кранц смотрел на него долго, не мигая. Он видел перед собой не начальника. Он видел символ всего, что ненавидел. Трусость, прикрытая благоразумием. Предательство, названное политикой. Гниль, задрапированная в мундир.

Он ничего не сказал. Он просто развернулся и пошел к двери.

– Кранц! – окликнул его Вебер. – Я делаю это для твоего же блага. Эти люди… ты не представляешь, кто они. Они тебя сожрут и не подавятся.

Кранц остановился, но не обернулся.

– Они уже начали, герр комиссар, – сказал он тихо, почти шепотом. – Они начали с моего напарника.

Он вышел из кабинета и плотно закрыл за собой дверь. Он не пошел к выходу. Он спустился на второй этаж, в отдел вещдоков. Дежурный, увидев его лицо, молча отодвинулся от окошка. Кранц вошел в хранилище. На стеллаже под номером дела Шпица лежали опечатанные пакеты. Он сорвал печать с одного из них. Внутри были дневники. Он сунул их за пазуху, под плащ. Они легли на грудь холодным, тяжелым грузом.

Выйдя из президиума, он на мгновение остановился на ступенях. Город шумел, жил своей лихорадочной, безумной жизнью. Люди спешили по своим делам, не зная, что в темных кабинетах и на темных улицах уже идет война за их будущее. Он был один. Без значка, без полномочий, без поддержки. Враг был везде – в правительстве, в армии, возможно, даже в его собственном управлении. А у него были только старый служебный пистолет, ноющая боль в ребрах и несколько тетрадей, исписанных почерком мертвого старика.

Он посмотрел на серое небо. Они забрали у него напарника. Они забрали у него дело. Они думали, что напугали его, заставили отступить. Они ошиблись. Они не заставили его бояться. Они развязали ему руки. Это больше не было службой. Это не было долгом. Это стало личным. Он найдет их. Он найдет каждого, кто был в той квартире. Каждого, кто отдал приказ. Он найдет их, даже если для этого ему придется сжечь дотла весь этот проклятый город. Он поклялся в этом на невидимой могиле Клауса Рихтера. И эта клятва была единственным, что у него осталось.

Приказ сверху

Коридоры полицейского президиума на Александерплац были артериями, по которым текла казенная, разбавленная кровь бюрократии. Кранц шел против этого течения. Он чувствовал себя тромбом, инородным телом, которое система вот-вот попытается исторгнуть. Гулкие звуки его шагов, обычно терявшиеся в общем шуме, сегодня казались неуместными, как выстрелы в библиотеке. Мимо проплывали знакомые лица: унтер-офицеры с папками, секретарши, цокающие каблучками, коллеги из других отделов, кивающие ему с той смесью любопытства и опасливого уважения, которую всегда вызывало расследование убийства. Но сегодня в их взглядах было что-то еще. Что-то, чего он не мог уловить, но что ощущал кожей. Словно новость о смерти Рихтера распространялась не по проводам, а как инфекция, меняя воздух, делая его плотнее и труднее для дыхания.