Сергей Вяземский – Дело фон Беккера (страница 6)

Они остановились лишь через несколько кварталов, вжавшись в тень под железнодорожным мостом. Здесь пахло креозотом и паром. Периодически земля под ногами вздрагивала, когда наверху проходил поезд. Рихтер тяжело дышал, оперевшись руками о колени. Его губа была разбита, из носа текла кровь. Кранц прислонился к холодной, влажной опоре моста, пытаясь унять дрожь в руках. Это была не усталость. Это был отходняк после боя, когда адреналин уходит, оставляя после себя пустоту и ноющую боль во всем теле.

– Они… они хотели нас убить, – прохрипел Рихтер, вытирая кровь тыльной стороной ладони. В его голосе звучало не столько удивление, сколько потрясение. Одно дело – читать о насилии в рапортах, и совсем другое – почувствовать на себе твердость чужого кулака, нацеленного тебе в лицо.

– Нет, – ответил Кранц, его дыхание постепенно выравнивалось. – Если бы хотели убить, пришли бы с ножами или пистолетами с глушителями. Они хотели забрать дневники и сделать так, чтобы мы надолго замолчали. Сломанные ребра, сотрясение мозга. Чтобы мы лежали в больнице и боялись открыть рот. Это было предупреждение.

– Предупреждение? – Рихтер истерически рассмеялся, но смех тут же перешел в кашель. – Неплохое предупреждение! Они чуть не проломили мне череп!

– Они профессионалы, Клаус. Бывшие штурмовики или фрайкор. Солдаты. Они выполняли приказ. И они его провалили. В следующий раз они придут убивать.

Кранц достал платок и осторожно промокнул рану на скуле. Она была неглубокой, но саднила. Он посмотрел на своего напарника. Бледный, избитый, но в глазах – упрямый огонь. Мальчишка прошел боевое крещение. И не сломался.

– Они знают, – сказал Кранц тихо, почти про себя. – Теперь они точно знают, что мы идем по следу. Что дневники у полиции. Мы не просто потревожили осиное гнездо. Мы его подожгли. И теперь они будут вылетать и жалить все, что движется.

Он посмотрел на серое, безразличное небо между пролетами моста. Город окончательно проснулся. Где-то заиграла шарманка, закричали разносчики газет. Обычная жизнь, которая ничего не знала о короткой, яростной войне в безымянном переулке. Но для них двоих все изменилось. Обратной дороги больше не было.

– Что будем делать, Отто? – спросил Рихтер. Его голос был серьезным, в нем больше не было юношеского азарта, только мрачная решимость.

Кранц на мгновение прикрыл глаза. Образ Лены Шпиц, девушки, которую он никогда не видел, но за чью жизнь теперь нес ответственность, встал перед его внутренним взором. А за ним – образ его сына, Эриха, спящего в своей кровати, такого же молодого и уязвимого, как этот избитый парень рядом с ним.

– То, что и должны, – ответил он, открывая глаза. Взгляд его был тяжелым, как свинец. – Найдем девушку. Найдем карту. И закончим то, что начал старый Шпиц. Только теперь это не просто расследование убийства, Клаус. Запомни это. С этой минуты – это война.

Цена любопытства

Кранц отделился от Клауса под холодным брюхом железнодорожного моста. Он не сказал «береги себя». Такие слова в их мире были дурной приметой, пустым звуком, который ветер тут же уносил и рвал в клочья. Он просто кивнул и сказал: «Иди домой. Запрись. Не высовывайся, пока я не позвоню». И Клаус, с разбитой губой и глазами, в которых все еще плескался ужас пережитой схватки, кивнул в ответ. Они разошлись в разные стороны, два силуэта, растворяющиеся в серой предрассветной дымке, и Кранц тогда не знал, что это был последний раз, когда он видел своего напарника живым.

Он не поехал к себе. Его квартира была последним местом, где он мог сейчас находиться. Она была слишком предсказуема, слишком уязвима. Он снял на несколько часов комнату в дешевом отеле у Анхальтского вокзала, заплатив мятыми купюрами человеку с лицом, которое, казалось, состояло из одних только грехов. Комната пахла сыростью, отчаянием и карболкой. Из окна открывался вид на глухую кирпичную стену. Идеальное место, чтобы исчезнуть.

В тусклом свете единственной лампочки под потолком он осмотрел себя в треснувшем зеркале над раковиной. Рассеченная скула припухла и приобрела нездоровый, багровый оттенок. Ребра, в которые пришелся удар, ныли тупой, упорной болью. Он стянул пиджак и рубашку. На боку расплывался синяк, похожий на уродливую карту неизвестного континента. Он плеснул в лицо ледяной водой, пытаясь смыть не столько кровь и грязь, сколько липкое ощущение чужого насилия. Вода не помогала.

Он сел на край скрипучей кровати и достал дневники Шпица. Тяжелые тетради в картонных обложках. Теперь они ощущались иначе. Раньше они были ключом к разгадке, теперь – причиной. Причиной, по которой Клаус сейчас, возможно, не может уснуть от боли и страха. Причиной, по которой неизвестные люди в кепи готовы ломать кости и проламывать черепа на темных улицах Берлина.

Он открыл первую тетрадь. Убористый, бисерный почерк старика покрывал страницы, не оставляя полей, словно Шпиц боялся, что ему не хватит бумаги, чтобы выплеснуть все, что он знал. Кранц читал. Он читал о Карле фон Беккере, молодом офицере-идеалисте, который в 1848 году отказался стрелять в толпу и был тайно казнен своими же товарищами. Он читал о создании «Прусского Наследия», тайного ордена, основанного на крови и лжи, чтобы похоронить эту правду. Он читал, как десятилетиями эта организация росла, пуская корни в армию, в политику, в промышленность, становясь теневым правительством, государством в государстве, хранителем «истинных» прусских ценностей. Ценностей, которые оправдывали любое преступление во имя порядка и нации.

Кранц читал, и холод, не имевший ничего общего с промозглой комнатой, медленно расползался по его венам. Он видел это раньше. На войне. Когда красивые слова о Родине и Долге превращались в приказы идти на пулеметы. Когда честь офицера становилась оправданием для расстрела дезертиров. «Прусское Наследие» было не просто группой заговорщиков-аристократов. Это был тот самый дух, тот самый неумолимый, безжалостный механизм, который перемолол его поколение в окопной грязи, а теперь собирался сделать то же самое со всей Германией. И старый книготорговец Герман Шпиц в одиночку объявил этому механизму войну.

Телефонный звонок, резкий и требовательный, ворвался в его мысли, как осколок снаряда. Он прозвенел не в комнате, а внизу, в убогом холле. Через минуту в дверь постучали.

– Герр Мюллер! – просипел голос портье. – Вас к телефону! Из полиции!

Кранц замер. Он назвался Мюллером. И никто из полиции не мог знать, что он здесь. Кроме одного человека. Сердце сделало тяжелый, глухой толчок, словно ударилось о решетку ребер. Он медленно встал, спрятал дневники под матрас и пошел вниз по шаткой лестнице.

Телефонная трубка была холодной и липкой.

– Кранц, – сказал он в мембрану.

– Инспектор, это унтер-вахмистр Келлер из патрульной службы. Вас просил найти комиссар Вебер. Срочно.

Голос был ровным, казенным. Но в нем было что-то… что-то не так. Та самая напускная бесстрастность, с которой сообщают о худшем.

– Что случилось, Келлер?

– Произошел инцидент, господин инспектор. С вашим напарником. Инспектором Рихтером.

Кранц молча стиснул трубку. Мир сузился до этого черного эбонитового круга и голоса в нем.

– Он жив?

Пауза на том конце провода длилась долю секунды, но для Кранца она растянулась в вечность, наполненную скрежетом металла и запахом пороха.

– Нет, господин инспектор. Мне очень жаль. Его нашли около часа назад. В его квартире.

– Я еду.

Дорога до Шенеберга, где жил Клаус, была похожа на путешествие по дну мутной реки. Город проплывал мимо окон такси, но Кранц не видел его. Он видел лицо Клауса под мостом, его разбитую губу и горящие решимостью глаза. «Иди домой. Запрись». Он сам отправил его на смерть. Он, опытный фронтовик, ветеран, послал новобранца в одиночку туда, где его уже ждал снайпер. Чувство вины было не острым, как нож, а тупым и тяжелым, как удар прикладом в затылок. Оно не резало, оно оглушало.

Дом Рихтера был типичной берлинской «доходной казармой» – унылый фасад, темный, гулкий подъезд, пропахший кислой капустой, дешевым мылом и безысходностью. На третьем этаже, у квартиры номер двенадцать, уже стоял патрульный. Он вытянулся при виде Кранца, но в его глазах было сочувствие. Кранц его проигнорировал. Он не нуждался в сочувствии. Сочувствие было для живых.

Он вошел в квартиру. И время остановилось.

Квартира Клауса была отражением его самого. Маленькая, всего две комнаты, но до педантичности чистая. На полках ровными рядами стояли книги – не пыльные фолианты, как у Шпица, а новые, современные работы по криминалистике, праву, психологии. На стене висела карта Берлина, истыканная флажками. На столе лежала недописанная шахматная партия. Это было жилище человека, который верил в порядок, в логику, в то, что мир можно понять и упорядочить. Мир, который только что ворвался сюда и растоптал его сапогами.

Клаус сидел в кресле у окна. Он был одет в домашний халат. Голова его была откинута на спинку, глаза закрыты, словно он просто задремал, любуясь серым берлинским утром. На виске темнела маленькая аккуратная дырочка, почти не оставившая крови. Правая рука безвольно свисала с подлокотника, пальцы почти касались лежащего на ковре служебного «Дрейзе». На столике рядом с креслом стоял стакан с остатками шнапса и лежал аккуратно сложенный лист бумаги. Предсмертная записка.