Сергей Вяземский – Дело домика №12 (страница 8)

Этот человек был не похож на остальных. Он не пил жадно, не кричал, не смеялся. Он сидел один за маленьким столиком, прямой, как стержень, и медленно, маленькими глотками пил водку из стопки, которую держал в руке с какой-то неестественной, скульптурной неподвижностью. На нем был темный, хорошо сшитый, хоть и потертый костюм, белая рубашка без галстука. Но дело было не в одежде. Дело было в его лице и в его ауре.

Лицо было худым, с острыми, почти вырубленными из камня скулами и глубоко посаженными глазами, которые из-за нависавших бровей казались двумя темными провалами. Коротко стриженные волосы тронуты сединой на висках. Но главное – в нем была абсолютная, хищная неподвижность. Он не был частью этого хаоса. Он был над ним. Он наблюдал за залом так же, как Волошин наблюдал за ним из-за окна, – отстраненно, аналитически, с холодным профессиональным интересом. Он был чужим здесь, еще более чужим, чем сам Волошин. И в то же время он был здесь своим, как волк в овчарне.

И тут ледяная игла пронзила память Волошина. Это лицо. Он видел его раньше. Не вживую. На фотографии. Мутной, зернистой, с заломами по краям. Где? Он лихорадочно перебирал в уме тысячи лиц, которые прошли перед его глазами за годы службы. Ориентировки, личные дела, фотографии с мест преступлений, агентурные снимки. Память, его главный инструмент, его проклятие и его дар, заработала с бешеной скоростью, просеивая гигабайты информации. Это было не лицо преступника-рецидивиста. Не вора, не бандита. В нем было что-то другое. Дисциплина. Выправка. Опасность иного порядка.

Вспышка. Ориентировка. Давно. Лет десять назад. Москва. Дело о ликвидации банды, занимавшейся контрабандой произведений искусства. Громкое дело, которое он вел еще молодым «важняком». В банде были бывшие сотрудники каких-то спецслужб, расформированных после войны. И среди фотографий членов банды, убитых при задержании, был один, чья личность так и не была установлена. «Неизвестный, кличка ‘Часовщик’». За точность, с которой он исполнял свою работу. Лицо на той, старой фотографии было моложе, без седины, но это были те же самые глаза. Те же скулы. Тот же холодный, оценивающий взгляд хищника. Дело тогда закрыли, «Часовщика» посчитали погибшим вместе со всеми. Но тела его так и не опознали с полной уверенностью.

Волошин почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с ночной сыростью. Если это он, то что он делает здесь, в Янтарске, в этом портовом кабаке? И на кого он работает? На фрау Вейде? Или на того, кто стоит за ней? Охотник, о котором он думал, обрел лицо. И это было лицо призрака из его собственного прошлого.

Он должен был действовать. Немедленно. Нужно было подойти, спровоцировать, заставить заговорить, найти предлог для задержания, для проверки документов. Он отошел от окна, быстро обогнул здание и толкнул тяжелую, скрипучую дверь трактира.

Волна тепла, гвалта и запахов ударила ему в лицо, на мгновение ослепив и оглушив после тишины и холода улицы. Он замер на пороге, давая глазам привыкнуть. Шум в трактире на секунду стих. Десятки пар глаз, подозрительных, пьяных, усталых, уставились на него. Его дорогой плащ, шляпа, вся его фигура кричали о том, что он здесь чужой. Опасный чужой.

Волошин проигнорировал их. Его взгляд был прикован к дальнему углу. К столику, за которым сидел «Часовщик».

Столик был пуст.

На потертой, залитой пивом поверхности не было ни стопки, ни тарелки. Стул был аккуратно задвинут. Словно там никто и не сидел. Это было невозможно. Прошло не больше тридцати секунд с того момента, как он отошел от окна. В трактире был только один выход, и он стоял в нем. Никто не проходил мимо него.

Он медленно прошел к стойке, чувствуя на себе взгляды всего зала. Трактирщик, здоровенный детина с лицом, похожим на непропеченный каравай, и грязным полотенцем через плечо, смерил его недружелюбным взглядом.

– Что желаете, гражданин начальник? – спросил он с плохо скрытой издевкой.

Волошин положил на липкую стойку несколько мятых рублей.

– Человек, который только что сидел вон там, в углу. Куда он делся?

Трактирщик удивленно поднял свои светлые, поросячьи бровки.

– В каком углу? Там уж с час никто не сидит. Пусто.

– Не лгите мне, – голос Волошина стал тихим и твердым, как сталь. – Худой, седой на висках, в темном костюме. Пил водку.

Трактирщик пожал массивными плечами, демонстративно протирая стакан.

– Не было такого. Померещилось вам, начальник, с устатку. Может, водочки? Нервы успокоить.

Ложь была наглой, откровенной. Весь трактир играл в эту игру. Они все были заодно. Они прикрывали своих. Или боялись.

Волошин понял, что дальнейшие расспросы бессмысленны. Он бросил на трактирщика последний, тяжелый взгляд, обещающий новую встречу, повернулся и вышел из «Причала», снова окунувшись в холодную, промозглую ночь.

Он стоял на пустой площади, глядя на мутные окна трактира. Его не обманули. Человек был там. И он исчез. Не ушел, а именно испарился, как дым, как призрак. Возможно, был черный ход, о котором он не знал. Возможно, ему помогли. Это было неважно. Важно было другое: он столкнулся с противником, который умел растворяться в воздухе, который был защищен круговой порукой молчания и страха. Человек, которого официально не существовало десять лет.

Он побрел обратно, в сторону центра города. Ветер стих, и туман сгустился до такой степени, что, казалось, его можно было резать ножом. Фонари превратились в расплывчатые желтые пятна, едва пробивавшиеся сквозь эту белесую мглу. Волошин шел, не разбирая дороги, погруженный в свои мысли.

Охота за редкой маркой превращалась в нечто иное. Нити этого дела тянулись не просто в прошлое, в довоенный Кенигсберг. Они тянулись в его собственное прошлое, в темные, закрытые архивы спецслужб, в дела, которые считались давно похороненными. И из этих архивов, как джинн из бутылки, появился человек-призрак. Человек без имени, без биографии, с лицом убийцы.

Он остановился посреди пустынной улицы и поднял голову. Где-то там, высоко, за пеленой тумана, должны были быть звезды. Но их не было видно. Была только непроглядная, глухая темнота. И в этой темноте он был один на один с врагом, у которого было огромное преимущество. Он знал, кто такой Волошин. А для Волошина он был лишь призраком, следом на влажном песке, который тут же смывает набежавшая волна. И следователь впервые за долгое время почувствовал не азарт погони, а холодное, почти металлическое прикосновение настоящего, смертельного страха. Потому что охотиться на призрака невозможно. Можно лишь ждать, когда он придет охотиться на тебя.

Адресат выбыл в прошлое

Рассвет над Янтарском не рождался, а просачивался. Он сочился сквозь ночной туман, как ржавая вода сквозь трещину в старом бетоне, окрашивая белесую мглу в оттенки больной, акварельной серости. Волошин не спал. Он сидел у окна в своем гостиничном номере, глядя на этот медленный, неохотный приход дня. В воздухе застыл привкус вчерашнего провала – привкус дешевого табака из трактира «Причал», холодной сырости портовых стен и фантомного присутствия человека, которого не было. Призрак по кличке «Часовщик».

Кофе в фаянсовой чашке, остывая, покрылся тонкой, радужной пленкой. Волошин сделал глоток и поморщился. Напиток был горьким, как и его мысли. Он снова и снова прокручивал в голове события прошедшей ночи. Исчезновение из запертого, казалось бы, пространства. Круговая порука молчания, плотная и вязкая, как ил на дне залива. Противник был не просто на шаг впереди. Он играл в другую игру, на доске, правил которой Волошин еще не знал. Он действовал вслепую, натыкаясь на невидимые стены, в то время как его самого, он был уверен, рассматривали под лупой, изучая каждый его шаг, каждое решение.

Это осознание принесло не страх, а холодную, звенящую ясность. Он допустил ошибку. С самого начала. Он искал следы того, что убийца взял. Пустой альбом, мифическая «Гимназистка», мотив. Но профессионал такого уровня, призрак из прошлого, пришел бы не только за этим. Он пришел бы, чтобы стереть, уничтожить, вырезать из реальности все, что связывало тихого филателиста Кротова с его тайной жизнью. И в спешке, в уверенности, что главное сокровище у него в руках, он мог что-то пропустить. Что-то, что Кротов спрятал лучше, надежнее, чем свою коллекцию. Что-то, что не имело цены в денежном эквиваленте, а потому не представляло интереса для охотника за артефактами.

Он встал, оставив недопитый кофе на подоконнике. Решение пришло само собой, четкое и непреложное, как теорема. Он должен был вернуться в домик №12. Не как следователь, идущий по горячим следам, а как археолог, раскапывающий давно заброшенное городище. Он должен был забыть про убийство и начать слушать сам дом. Его скрипы, его запахи, его молчание. Потому что мертвые не всегда молчат. Иногда они просто говорят на языке, который живые разучились понимать.

Улица встретила его колкой, влажной прохладой. Ветер с моря принес на своих крыльях запах соли и гниющих водорослей, который смешивался с дымком из печных труб, создавая тот неповторимый, меланхоличный аромат Янтарска, который уже, казалось, впитался в подкладку его плаща. Он шел по вымершим, еще не проснувшимся улицам, и звук его шагов по мокрой брусчатке отдавался гулким, одиноким эхом от стен старых немецких домов.