Сергей Войтиков – Екатерина Фурцева. Женщина во власти (страница 47)

Министерство культуры СССР, как и многие другие идеологические органы Страны Советов, уделяло серьезное внимание патриотическому воспитанию граждан. При этом Фурцева умела находить и поддерживать удачные начинания. В октябре 1970 года на стол министра легла справка о военно-патриотической работе Измайловского парка культуры и отдыха г. Москвы. Там постоянно устраивались выставки на военно-исторические темы, занятия в лектории военных знаний, встречи с редакциями военных газет и журналов, смотры художественных и документальных фильмов о славном боевом пути Красной — Советской армии. Проводились мероприятия, посвященные гражданской обороне СССР, Военно-морскому флоту, смотры школьных музеев, комнат боевой славы, походы красных следопытов[517].

На Екатерину Алексеевну произвело особое впечатление создание при Измайловском парке клуба ветеранов Великой Отечественной войны, объединившего более 300 Героев Советского Союза, кавалеров орденов Славы трех степеней, орденоносцев — участников героических боев против немецко-фашистских захватчиков.

При непосредственном участии членов клуба проводились театрализованные праздники, встречи с допризывниками, слеты фронтовых друзей, бывших партизан, женщин — участниц войны, участников освобождения Европы от оккупантов.

^{Н. С. Хрущев, К. А. Федин, министр Е. А. Фурцева на встрече с деятелями советской культуры и искусства. [РГАКФД]}

Своим приказом Фурцева одобрила опыт работы Измайловского парка и распорядилась разослать копии полученной ею справки министерствам культуры союзных республик и методическим кабинетам культурно-просветительной работы. Им предписывалось разработать рекомендации по повышению роли культурно-просветительных учреждений в воспитании подрастающего поколения «на боевых традициях советского народа, в духе советского патриотизма и пролетарского интернационализма»[518].

Как член ЦК и министр культуры Фурцева, конечно же, чувствовала себя солдатом на переднем крае большой идеологической войны со странами «капиталистического лагеря». На отчетно-выборном партсобрании Министерства культуры 23 ноября 1970 года СССР Екатерина Алексеевна заявила: «Я думаю, что не переоценю (не сгущу краски. — С. В.), если скажу, что никогда еще не была столь острой атмосфера борьбы средствами культуры, которые сейчас имеют место. Достаточно вам сказать, что некоторые интимные вещи, которые имеют место между мужчиной и женщиной, стали совершенно доступными как пройденный этап в Америке, где сплошь и рядом наблюдаются секс, патология, порнография, в Дании, где была выставка, в скандинавских странах, где также правительством разрешено проводить такие выставки. Американцы создали чудовищный фильм (остается только гадать, какой именно продукт киноиндустрии США произвел столь сильное впечатление на нашего министра культуры. — С. В.). Никогда до такого состояния не доходило искусство и культура — секс, порнография, патология. Вы понимаете, до какой степени кризис буржуазной идеологии дошел! Чем угодно занимайтесь, как угодно — лишь бы только не вдавались в политику, не занимались социальными проблемами. И это всё вы имейте в виду, дорогие товарищи. Никаким щитом не преградишь. Всё проникает, всё идет, всё течет: литературу различную привозят и другие вещи. […] Молодежь знает об этом. Радио „Голос свободной Европы“, „Би-би-си“ подобные вещи передает и создает рекламу»[519].

Фурцева признала задачей Министерства культуры не только ограждение советской молодежи от всего этого, но и влияние на развитие «прогрессивной культуры» других стран, пропаганду «хорошего, настоящего искусства, оптимизма, народности в искусстве»[520].

Немалые надежды Екатерина Алексеевна связывала с конференцией министров культуры всех стран, незадолго до этого (1969) впервые созванной ЮНЕСКО в Венеции. Однако всемирное осуждение милитаристской пропаганды и «уродливых, абстрактных, патологических произведений»[521] было откровенной утопией, и едва ли это не осознавала сама Екатерина Алексеевна.

Правда, тут следует заметить, что, по свидетельству Людмилы Зыкиной, за рубежом о Фурцевой говорили и писали как об авторитетной и эрудированной личности. У нее была удивительная способность общаться с аудиторией, располагать к себе слушателей. Людмила Георгиевна писала о фуроре, который произвела ее речь на конференции министров культуры в Венеции в 1969 году, на открытии Выставки художественного творчества народов СССР в 1972 году в США. Зыкина собственными ушами слушала жаркий спор Фурцевой с театральными и музыкальными деятелями Франции об академических традициях оперного театра, о непреходящем значении западной и оперной русской классики, о развитии музыкальной культуры в странах Западной Европы[522].

Будучи министром культуры, Фурцева была одним из организаторов международных культурных событий, проходящих в СССР.

^{Встреча министров культуры европейских социалистических стран. Советская делегация во время заседания; в центре — Е. А. Фурцева. София. 1968 г. [РГАКФД]}

В 1972 году по предложению Советского Союза, одобренному ЮНЕСКО, впервые провели Международный год книги. Девиз его был «Книга для всех». Ставились вопросы: повышение роли книги в жизни человечества, расширение книгоиздательства во всех государствах, особенно развивающихся. Состоялись всемирные книжные ярмарки в Дели, Каире, Брюсселе, Варшаве и других городах. В это время в СССР разразился книжный бум. Книга из предмета интеллектуального стала предметом всеобщего вожделения: «Причем совершенно безразлично в каком варианте: от Гомера и Сервантеса до Анатолия Иванова и Александра Чаковского, от Пушкина до Юлиана Семенова. За ней стали гоняться, как за самым дефицитным товаром… Люди простаивали сутками в очередях за подписками, иногда прихватывая и ночи, часто без ожидаемого результата. При слове „подписка“ сердце каждого советского человека в те годы начинало отчаянно биться, а ноги сами собой несли его в ближайший книжный магазин. Книжному ажиотажу также способствовал серийный выпуск книг. Наиболее популярными у книголюбов были серии — ЖЗЛ, „Жизнь в искусстве“. Сходили также книги серии „КС“ (классики и современники) в мягком переплёте и серия „Пламенные революционеры“. Но вообще в тот незабвенный период хватали любую книгу в твердой обложке, часто и не подозревая, что за автор притаился там. Более того, появились бутафорские переплёты особо дефицитных книг. Недаром же популярна стала шутка: Гоголя от Гегеля книголюбы еще отличали, а вот Гегеля от Бебеля — едва ли. Появилось дьявольское изобретение — книжные талоны на макулатуру, к тому же пошла мода на мебельные стенки, которые надо было чем-то заполнять. Сформировался новый тип советского человека, которым так гордились коммунисты и который Солженицын метко назвал образованщиной. Приобретение книг, стояние в очередях за подписками — всё это в какой-то степени создавало видимость духовной жизни и немного отодвигало „вечные“ проблемы советского человека — добывание продуктов, одежды, квартирный вопрос. А власти то увеличивали, то снижали тиражи книг, вводя советского человека то в ажиотаж, то в апатию, зорко следили за самиздатом и тамиздатом, распределяли по макулатурным талонам вожделенную приключенческую литературу и надувались от гордости за самую читающую страну в мире»[523].

^{Председатель Национального оргкомитета СССР по проведению Международного года книги Е. А. Фурцева открывает торжественное собрание общественности столицы, посвященное Международному году книги. [ЦГА Москвы]}

Екатерина Алексеевна была председателем Национального оргкомитета СССР по проведению Международного года книги[524].

Невозможно обойти вниманием встречи Фурцевой с иностранными делегациями и деятелями культуры и искусства в СССР.

Кто только не перебывал в кабинете Екатерины Алексеевны, какие только коллективы не выступали в столице Советского Союза!

^{Артисты румынского театра «Джулешть» беседуют с Е. А. Фурцевой во время своих гастролей в Москве. 1973 г. [ЦГА Москвы]}

^{Е. А. Фурцева и государственный министр по делам культуры Франции Андрэ Мальро на приеме в Министерстве культуры СССР. 1968 г. [ЦГА Москвы]}

^{Во время приема Е. А. Фурцевой министра культуры, туризма и национальной ориентации Сирийской Арабской Республики С. Газзи. 1968 г. [ЦГА Москвы]}

Многочисленные фотокадры, а также кинохроника запечатлели пребывание в СССР делегации Революционного совета Бирманского Союза во главе с министром информации и культуры Бирмы полковником Со Мъинтом в СССР в 1963 году. Члены делегации посетили Москву, Ташкент, Киев, Ленинград, Кишинев, Сочи, осмотрели музеи и достопримечательности, промышленные и сельскохозяйственные предприятия городов. Члены делегации встретились с министром культуры Е. А. Фурцевой, руководителями Узбекистана, заместителем председателя Совета Министров СССР К. Н. Рудневым, А. А. Громыко, Р. Я. Малиновским, Н. С. Хрущевым[525].

Деятелям «партии и правительства» неоднократно приходилось принимать в нашей стране оригинального композитора Бенджамина Бриттена. Он побывал в СССР трижды: в 1963, 1964 и 1971 годах. Он проявлял большой интерес к русской культуре. Например, Бриттен писал: «Моя заветная мечта — создать такую оперную форму, которая была бы эквивалентна чеховским драмам»[526]. Во Второй и Третьей сюитах для виолончели соло Бриттен шлет сердечные приветы русской культуре. По мнению ценителей, музыка Бриттена остается английской до мозга костей, но тем симпатичнее на ней красуется русский узор. Композитор сознательно адресуется и к Шостаковичу, и к Чайковскому, чьи русские песни цитирует в Третьей сюите. Он приводит и молитву «Со святыми упокой», которую Петр Ильич использовал в своей 6-й симфонии. Особенно близко ему было творчество Дмитрия Шостаковича. Родившись в разных странах, но будучи современниками и почти ровесниками, эти композиторы, каждый по-своему, пережили бурные события ХХ века и выразили в музыке свои переживания. Они познакомились в сентябре 1960 года, и тогда же началась их переписка. А в 1963-м в ходе поездки Бриттена в СССР возникло личное общение, полное взаимного уважения и трогательной заботливости. Бриттен был увлечен музыкой Шостаковича — об этом свидетельствуют записи в его дневнике, письма, высказывания. […] В восторженном письме Шостаковичу (декабрь 1963 года) он пишет: «Сейчас нет композитора, который оказал бы на меня такое влияние, как Вы»[527]. На одной из официальных встреч Бенджамина Бриттена с Дмитрием Шостаковичем 1964 года фотография запечатлела двух композиторов вместе с героиней нашей книги.