Сергей Войтиков – Екатерина Фурцева. Женщина во власти (страница 32)
На трибуне XXII съезда КПСС академик А. Е. Корнейчук. Вторая справа в президиуме — Е. А. Фурцева. 1961 г. [ЦГА Москвы]
И Завадский, и Шостакович были в ярости:
— Как, опять мы должны безмолвно участвовать в бесстыдной вакханалии посмертного глумления над людьми, перед памятью которых давно надлежит каяться?[360]
Как водится, отдуваться пришлось организатору группы. У Бориса Поюровского никаких тезисов не было. Усыпленный «бурными аплодисментами», которые полагались ему, что называется, «по должности» — как представителю РСФСР, Борис Михайлович в какой-то миг утратил контроль над собой. Он умудрился раскритиковать пьесу Корнейчука «Почему улыбались звезды», которая с успехом шла почти во всех городах страны.
Вначале в зале наступила тишина. Народ безмолвствовал, не зная, что и «предпринять, / Ложиться спать или вставать». Однако постепенно кто-то не выдержал и засмеялся, кто-то начал аплодировать, закончил же свое выступление Поюровский «под бурные овации», причем «умница Корнейчук» не только аплодировал вместе с другими, но и демонстративно протянул Борису Михайловичу руку, будто бы московский критик громил вовсе и не его. Тут же познакомил Поюровского со своей супругой Вандой Львовной Василевской и тщательно держал поближе к себе вплоть до отъезда главделегата от РСФСР в Москву.
Приказ министра культуры СССР Е. А. Фурцевой о премировании Д. Д. Шостаковича. 18 сентября 1974 г. [РГАЛИ]
Читатель, вероятно, ощущает, в какую атмосферу предстояло окунуться нашей Екатерине Алексеевне. Отношения в среде творческой интеллигенции — это не то что молчаливые «схватки» кремлевских «бульдогов под ковром». Одно брошенное на публике острое словцо — и слава разнесется по всей стране и в веках останется. (Важно, конечно,
Тот же Борис Поюровский через полтора-два года написал для ведомственной газеты «Советская культура» статью о состоянии театральной жизни в Харькове. Состояние это признавалось неудовлетворительным: плохие спектакли, пустые кресла, ощущение безнадежности. Статья имела широкий резонанс. В редакции газет, Всероссийское театральное общество, Союз журналистов СССР, Министерство культуры СССР стали поступать коллективные послания с обвинением автора во всех смертных грехах вплоть до пьянства и аморалки. Проблемой заинтересовался лично Никита Сергеевич Хрущев.
Тут-то Борису Михайловичу и припомнили его триумфальное шествие на Корнейчука. Как на грех, председатель отделения УТО, любимец украинской публики Домиан Иванович Козачковский, пригласил Поюровского посмотреть новые спектакли в рамках подготовки Декады украинского искусства и литературы в Москве. Однако на завершающем этапе УТО неожиданно отменило обсуждение спектаклей Театра имени М. К. Заньковецкой.
Домиан Козачковский слег с сердечным приступом, а вот Борис Поюровский не растерялся:
— Прошу сделать заявление об отмене спектакля в моем присутствии.
— Вам же будет неприятно.
— Ничего, переживу…
Вечером он отправился в театр смотреть «Гамлета» с Гаем в главной роли. В самом конце спектакля ему передали копию письма Александра Дмитриевича в Киев — Наталье Ужвий. Гай прямо заявил: инцидент «оскорбил весь коллектив и приобрел характер спровоцированного скандала»[361].
Над головой Поюровского сгустились партийные тучи. На стол Хрущеву легло письмо с многочисленными обвинениями Бориса Михайловича в травле лучших деятелей украинской советской культуры. Никита Сергеевич в гневе наложил на письме резолюцию «Тов. Фурцевой Е. А. Разобраться и наказать!»[362]
Поюровскому позвонили из редакции «Советской культуры» и передали вызов к трем часам к новоиспеченному министру культуры.
Когда приглашенные вошли, Фурцева заканчивала подписывать какие-то бумаги. Затем встала из-за стола, подошла к приглашенным и каждому протянула руку.
— Прошу садиться. В чем суть вопроса? — обратилась Екатерина Алексеевна к своему помощнику.
— Имеется жалоба по поводу необъективной позиции критика Поюровского, который систематически, тенденциозно, в неуважительном тоне пишет об известных мастерах украинской сцены. И есть поручение Никиты Сергеевича — разобраться и наказать.
— Ну что же, разберемся и накажем, — приняла высочайшую установку к исполнению Фурцева. — Кто будет говорить первым?
Произошло то, чего Борис Михайлович никак не ожидал, — потенциальные оппоненты за него заступились. Они не только не опровергли содержание статьи, но и нарисовали куда более мрачную картину.
— И все-таки я хотела бы услышать: есть ли в статье какие-то неточности, передержки, искажения фактов? — уточнила Фурцева, у которой уже сложилось мнение по вопросу.
— Есть, — высказался один «оппонент». — В статье написано, что на спектакле «Всеми забытый» зрители едва заполнили четверть партера, а по кассовой рапортичке значится, что в тот день было продано всего 12 билетов.
После такого «возражения» всё стало окончательно ясно. Далее полагается делать то, что на языке Сталина и Поскребышева, а затем ЦК и его аппаратчиков обозначается глаголом «итожить»:
— Выходит, Поюровский еще и приукрасил действительность? Но, может быть, все остальные, как и он, попали в театр по контрамарке? — Присутствующие не могли не углядеть во втором предложении откровенной издевки над теми, кто, как Остап Бендер, билеты не покупает.
— Автор статьи критикует известного актера Леся Сердюка за исполнение роли Владимира Ильича Ленина. А местная газета отзывается об этой работе исключительно похвально, — нашлись наконец и защитники со стороны обвинения.
— Ну и что же? У каждого может быть свое мнение, — твердо заявила Фурцева. Небрежно поправив прическу и глядя куда-то в сторону, Екатерина Алексеевна переспросила помощника: — Как там сказано — разобраться и наказать? Тогда подготовьте, пожалуйста, письма в соответствующие организации с просьбой незамедлительно принять экстренные меры к виновным в создавшейся ситуации с театрами на Украине. Виновник здесь? — громко спросила Фурцева.
Поюровский, благодаря Екатерине Алексеевне так и не ставший в тот день «именинником», поднялся со стула.
— Сидите, сидите, — улыбаясь, сказала министр. — Представляю, сколько вы натерпелись. Ну, ничего-ничего, за одного битого сколько небитых дают? Желаю всем успеха.
Фурцева встала из-за стола, дав тем самым понять, что аудиенция окончена[363].
Впоследствии Борис Поюровский напишет: «Спасибо Екатерине Алексеевна, она добросовестно исполнила указание Н. С. Хрущева: и разобралась, и наказала — только не меня, а тех, кто довел харьковские театры до плачевного состояния»[364].
Театральная и околотеатральная общественность сразу же поняла: при всей сложности характера дамы, выброшенной из руководящего ядра ЦК, с новым министром можно жить.
А может быть, это была просто благодарность (мелкая месть) Екатерины Алексеевны Никите Сергеевичу — за её «счастливое» министерство?
Глава 2. Попытка суицида и его сокрытия от ЦК
Попытка Фурцевой свести счеты с жизнью стала одним из самых известных фактов в описаниях жизни и деятельности Екатерины Алексеевны во власти. Падение с высоты (независимо от уровня горы или горки) — драма для любого руководителя. Падение с Олимпа — трагедия для любого политика. Бытует представление о том, что после того, как ты выпал из «обоймы», все те, кто здоровался с тобой вчера, начинают переходить на другую сторону улицы. В действительности ничего подобного не происходит. К тебе просто начинают относиться как к предмету меблировки, словно бы тебя и нет вовсе. Менее тактичные еще и посыпают рану солью, будучи искренне убеждены в собственном уме и наличии блестящего чувства юмора. Более изощренные выражают неискренние соболезнования. Как учил Джимми Лэнгтон Джулию Ламберт, в зрительном зале всегда найдется сотня идиотов, готовых аплодировать, глядя на муки ближнего. Это сильно давит на психику.
В нашей стране, в которой «жалует царь, да не жалует псарь», хамское поведение планктона, или, по Шекспиру, «насмешка недостойных над достойным», воспринимается особенно болезненно. В подобных случаях прилично ведут себя буквально единицы. Среди них оказались лично преданные Фурцевой помощницы. Конъюнктурный характер «оттепели» (или, по меткому выражению Евгения Юрьевича Спицына, хрущевской «слякоти»), все более напоминавшей времена «культа личности», выработавшаяся за время сталинского правления привычка к тому, что после политического убиения очередной соратник утягивает на собой на тот свет и ближайшее окружение, банальные рассуждения о потере цековских проднаборов и других, вполне материальных благ заставляли Татьяну Николаевну Саватееву, Любовь Пантелеймоновну [Миргородскую][365] и других сотрудниц испытать не самые приятные часы своей жизни вместе с Екатериной Алексеевной.
По всей видимости, обратиться к маме Екатерине Фурцевой не позволяла гордость, а Надежды Казанцевой рядом не оказалось. Дочери Екатерина Алексеевна, по понятной причине, исповедоваться не стала, а поддержка мужа, который в данном случае сделал всё, что было в его силах (повторимся, для того, кто заботится о карьере, демонстративная неявка на заседание съезда КПСС — почти гражданский подвиг), всё же оказалась недостаточной.
Выдерживают подобный прессинг далеко не все. Кто-то начинает злоупотреблять алкогольными напитками (Алексей Рыков), кто-то уходит в науку (Лев Каменев, Николай Вознесенский) или религию (Георгий Маленков), кто-то продолжает как ни в чем не бывало бомбардировать вчерашних товарищей по Президиуму ЦК своими записками (Вячеслав Молотов), вызывая откровенное раздражение тех, удержался наверху, кто-то надиктовывает необъятные, как и его собственная жизнь, мемуары (Лазарь Каганович). А кто-то, как героиня нашей книги, впадает в депрессию. Фурцева решила, что для нее всё кончено. Хуже того, Екатерина Алексеевна не подумала ни о маме, ни о дочери.