Сергей Воронин – Остров любви (страница 6)
За протокой течение раздваивается. Одна из струй с силой бьет в правый берег Амгуни. Опять переправа. Вдоль берега тянется мель. Перваков и Покенов прыгают в воду и, натягивая бечеву, тащат лодку. Я толкаю ее с кормы. Вслед за нами идут остальные. Плес кончается, и снова быстрина. Всего метров на двадцать выше — тихая гладь, а здесь воронки, всплески воды, пузырьки и пена. Впереди — подмытая береза. Подтягиваемся к ней. И когда, казалось бы, все идет как надо, береза неожиданно накренилась и придавила лодку большим суком. Вода моментально хлынула через борт. Перваков ухватился за сук, пытаясь освободить лодку, но от этого борт еще ниже осел. Тогда мы все метнулись на другой борт, чтобы лодку не потопило.
— Руби сук! — крикнул я Первакову.
Несколько ударов топором, и лодка сама поднялась. Баженов перебрался на берег и теперь тянет лодку бечевой, Перваков, цепляясь за ветви, протаскивает ее вперед, и мы выходим на гладь. Баженов гребет веслами и удивленно покачивает головой.
— Ровно так и не бывало еще, — говорит он.
— Испугался?
— А то! Плавать-то, однако, не могу…
На привале обнаружили медвежьи следы. Охотники говорят — он утром проходил. Никогда раньше я не видал медвежьего следа. На мокром песчанике с суглинком отчетливо видны большие круглые вмятины со следами когтей.
— Сегодня плыть — уму не постижимо, как в воду лезть.
— До обеда ремонт лодок, а там, может, и потеплеет, — говорю я.
Лодки после нескольких перекатов стали течь. Беда невелика, если есть смола или вар, но ни того, ни другого у нас нет. Конопатим, отдираем кусочки смолы с тех мест, где не нужны, и чиним.
К обеду погода прояснилась.
Не успели проехать и двух километров, как на левом берегу увидали мечущуюся фигуру человека, он что-то кричал, махал руками. Возле него была лодка. В это время мы продвигались вдоль громадной скалы, вдавшейся в реку. Вода с рокотом плескалась о камки, поджимая лодку к скале.
— На ту сторону, — сказал я гребцам и повернул лодку к стремнине. — Греби!
Течение было настолько сильным, что достаточно было десятка взмахов веслами, как мы уже пересекли реку и оказались рядом с человеком. Это был Иван О.
— Как тетради? — первое, что я сказал.
— Все в порядке. Но утонули патефон, палатка и печенье…
Это первая в нашей партии серьезная авария. Вечером, сидя у костра, я сшил из клеенки сумку для дневников. Теперь они погибнут, если погибну я. Больше уже с ними не расстанусь. Да если и погибну, тетради будут при мне. Текст сохранится. Он написан простым карандашом.
— Череп! — внезапно закричал Перваков. — Череп!
В расщелине скалы, забитой илом, тускнел череп. Течение в этом месте было очень сильное, и стоило немалого труда подтянуться к нему. Виден только затылок и черный широкий шов. Перваков протянул руку к уже было ухватился, но Баженов не смог удержать лодку на одном месте. Снова подгреблись. На этот раз Перваков запустил руку под череп и стал освобождать его. Баженов то ли засмотрелся, то ли течение усилилось, но волна с силой ударила в борт и лодку снова отбросило. Перваков не ожидал такого, качнулся в сторону, и череп упал в реку.
— А, чертова кукушка! — закричал Перваков на Баженова. — Ведь там клад мог быть!
Баженов молчал. А я смеялся.
Вдоль протоки разбросаны затопленные кустарники и принесенные с верховьев коряги. Вода падает, но пока еще много затопленной земли. Стараясь заглушить горечь потери, Перваков отчаянно гребет. Баженов не поспевает за ним и получает от него за это яростную ругань.
С Амгуни доносятся голоса.
— Тяжко, видно, им, кричат, — миролюбиво говорит Баженов.
— Тяжко, — передразнивает его Перваков, — греби, кукушка!
На Амгуни решили сделать привал. Накрапывает дождь. Пьем чай. Капли, словно хрустальные, рассыпаются от удара о чашку. Дальше не едем. Ставим палатки. Темнеет быстро. Вода прибывает.
День проходит в воспоминаниях, рассказах о себе, анекдотах. Смех, сплошной смех несется из нашей палатки. Из палатки рабочих доносятся песни, то бесшабашные, то рыдающие.
Дождь идет. Вода прибывает.
На одном из перекатов с чьей-то лодки упал ящик.
— Лови! Держи! Печенье!
По быстрине, подкидываемый волнами, проносится ящик. Я бросился его ловить. Течение сбило с ног. Но я тут же вскочил. Ящик всего в нескольких метрах от меня. Течение еще раз сбивает меня с ног, но я успеваю схватить его. Он… пустой.
— Сволочи! — кричу я туда, откуда доносится смех.
Это шутка «шустряка» по кличке Бацилла. Печенье раскулачили, а ящик выбросили.
Идем вдоль высоких берегов. Вдали зеленые, словно одетые бархатом, сопки. Тихо. Когда смотришь на противоположный берег, то деревья кажутся нарисованными на белом фоне облаков. Только Амгунь с прежней яростью мчит свои воды.
К обеду случилось несчастье. Часть лодок пробиралась по правому берегу, почти касаясь утеса, остальные — по другому берегу. И вдруг раздался крик. Я посмотрел на противоположную сторону протоки. Маша стояла по пояс в воде, а вокруг нее, как в хороводе, вращались вещи.
— Греби! — крикнул я гребцам.
Перваков зло посмотрел на меня.
— Греби! — И лодка вылетела на быстрину. И в ту же минуту я увидел плывущий мешок. Его подхватили и вытащили.
— Давайте к берегу! Опасно! — закричал Перваков.
Неподалеку плыли телогрейка и фуражка. Чья фуражка? Я подхватил и то и другое. Лодку несло, рядом оказался еще мешок и с ним… Маша. Это она поймала его.
— Маша, оставь, возьму! — закричал я.
Мы подхватили мешок и направились к берегу. Одновременно с нами подплыла к берегу и Маша, буксируя рюкзак и весло.
Оказалось, это фуражка Походилова. Сам он, мокрый, стоял невдалеке. Его лодку тянули бечевой. Лопнул канат, и в эту же минуту с берега рухнуло подмытое дерево. Погибли теодолит и личные вещи Походилова, — они были в чемодане.
Неподалеку от лодки Походилова шла лодка Маши. Когда рухнуло дерево, то походиловская лодка толкнула в борт Машину лодку, и в ту же минуту корма поднялась и лодка наполовину ушла в воду, вылетев на быстрину. И там перевернулась. И как только всплыли вещи, Маша кинулась вплавь их спасать. Сейчас она стоит мокрая, озябшая, но возбужденно и громко смеется: «Смешно на Походилова, как заяц запрыгал…» Походилов ходит мрачный. У него вспух левый глаз.
— Это дерево ударило?
— Нет, какая-то дрянь укусила.
И смех и грех. Забираем что удалось спасти и плывем на другой берег. Там виднеется дымок.
Стоянка. Рабочие радостно ставят палатки. Вот где-то уже жарят лепешки.
Отплыли не больше пятисот метров, а времени потратили больше часу. Проводник знал путь только до устья Роговицы. Вот она, Роговица. Она ничем не отличается от любой протоки.
— Дальше моя не ходи.
И с этого часа мы едем на ощупь, куда вывезет кривая. Послали вперед Леманова. Проходит время, его все нет, и тогда трогаемся по его следам. На воде следов нет, но берег, кусты могут о многом сказать. Вот здесь даже лист не сорван, значит, шли на веслах. Здесь обломанные ветви, истыканный шестом берег, следы ног. Чем ближе подходим к Амгуни, тем неукротимее течение в протоке. У самого выхода вода высоко вздымает брызги и пену, ворочаясь в завале. Пристали к берегу, влезли на завал, и тут стало ясно, почему Леманов к нам не вернулся. Подбитая под груду наноса, выставив корму, торчала его лодка. Рядом с ней лежала груда вещей и стояли люди. Отсюда до выхода на Амгунь было не более пятидесяти метров, но все это расстояние покрыто такими бурунами и всплесками, что нечего и думать преодолеть его. Леманов рисковал и за это был наказан. Но нам ничего не остается делать, как тоже рискнуть.