Сергей Воронин – Остров любви (страница 59)

— Хватит посыпать раны солью, — примиряя их, сказал хозяин. — Все мы знаем, как бывает неприятно, когда нас ругают. А нас тоже ругают. Тоже поругивают. Вот ихний брат, — кивнул он на Ростовцева и сделал бодливое движение своей лысой головой на искусствоведа.

Тот ловко схватил его за бороду.

— Ага, попался!

Все засмеялись и выпили еще по рюмке.

— Я не читал этой статьи, — сказал я. — Не любитель смаковать подобное.

— И правильно делаете, — одобрил Борин и закурил.

— Да. Но если вас интересует роман о рабочем классе, имейте в виду — такой роман есть.

— Кто автор?

— Наш брат, газетчик. Знание материала превосходное. Идейно совершенно точно.

— Вы читали его?

— Да, конечно. С неослабевающим интересом.

— Я верю вашему глазу. Скажите автору — пусть зайдет в редакцию.

— Он заходил. Но ваш литконсультант вернул ему рукопись. А зря. Вот и вас подвел. Был бы напечатан роман, не было бы и статьи.

— Вот как? Хорошо, скажите, чтобы мне лично передал. Я сам прочту, хотя это и не в моих правилах. Надо всегда работать на доверии к аппарату. Надо или все доверять, или ничего. Придется выгнать вон литконсультанта. Никогда не знаешь, кто подрубит ствол. Так что пусть лично мне принесет.

На другой день я дословно передал разговор Половинкину.

— Давай не откладывай, тащи прямо Борину. В собственные руки. И учти, с тебя коньяк!

— О чем говоришь! Если бы только, — задыхаясь от радости, воскликнул Половинкин.

Он тут же помчался домой, схватил в охапку свой роман и с ним — прямым ходом в кабинет к Борину.

Всю неделю, пока тот читал рукопись, Половинкин ходил, как лунатик. И все ждал звонка из редакции.

Наконец звонок прозвучал. Завотделом прозы вежливо просил Александра Васильевича Половинкина прийти в редакцию для заключения договора на его роман «Рука помощи».

— Старик! — закричал мне Половинкин, отваливаясь от телефона. — Старик, я на Олимпе! После работы идем в ресторан, а сейчас я лечу в «Зарю». Приняли! Приняли!

И он исчез.

Роман «Рука помощи» был опубликован. Это событие было также отмечено в ресторане. А через неделю в городской газете появилась статья В. Орлеанского, в которой он резко критиковал этот роман.

— Сколько раз я вам указывал, — строго выговаривал Борину Ивнев, — редактируйте сами. Сами! Не передоверяйте аппарату. Хорошо, что хоть идейных ошибок в романе не было.

В эти и последующие дни я старался Борину на глаза не попадаться.

Половинкин ходил мрачный и всех спрашивал: «Кто такой В. Орлеанский?»

Я, конечно, отмалчивался, хотя и знал, кто скрывается за псевдонимом «В. Орлеанский».

БРАКОНЬЕРЫ

Он вышел на рассвете. Было холодно и сыро до озноба, но подогревали азарт и риск, которые у него теперь всегда появлялись, когда он выходил на незаконную добычу. Он все знал: и то, что бить щуку на нересте — браконьерство, и то, что только за одну острогу берут штраф пятьдесят рублей, за убитую щуку — двадцать пять, а за юрлака — самца щуки — десятку. Все знал, и тем больший азарт охватывал его еще с вечера, когда он подправлял каждый зубец остроги, сводя напильником острие на иглу.

Весна в этом году была какая-то нескладная. Поначалу стало греть чуть ли не по-летнему, так что вокруг взыграли ручьи, а потом внезапно похолодало — посыпал мелкий сухой снег, жесткая крупа. Замело. И вдруг хлынул дождь. Ему обрадовались, думали: ну, теперь-то весна установится. Но он перешел в холодный, секущий, и на несколько дней небо затянуло серым. А потом рванул ветер с севера, и снова пришла зима. Закружило. Все побелело. И странно было видеть скворцов в заснеженных ветвях тополей. Но так же резко северный ветер переменился на восточный. А на рассвете уже хватал с запада. Потом с юга. Менялся. И от этого щука в берег не шла. Да и лед мешал — то отходил от уреза, то налезал на дюны, и в воздухе от этого стоял непрестанный шум. Но к концу апреля весна все же установилась, лед отошел за отмели, открыв их солнцу, и щука пошла. Мужики, пренебрегая запретом, высыпали с острогами. Но мало кому удалось поживиться. Добрая половина была переловлена инспектором по рыбнадзору Сашуней Фетисовым, человеком рослым и грубым. Он приезжал из райцентра на газике, и ему ничего не стоило догнать каждого на ровной, как беговая полоса, песчаной пойме. Спуску никому не было, ни старому, ни малому. Фетисов тут же составлял акт, заставляя браконьера расписаться. Если тот упирался, Сашуня мог и силой заставить. После чего отламывал от древка острогу и бросал ее вместе с убитыми щуками в газик. Все это совершал он с усмешечкой, скаля длинные желтые зубы.

— А другой раз шею намылю, — говорил он, — притяну нос к коленкам, будешь колесом ходить, — и смеялся нехорошо, утробно. Ему нравилось унижать, показывать свою власть. До него был инспектором Потапов, — тоже и ловил, штрафовал, но зла в нем не было, все по делу. А Сашуне Фетисову главное было не только изловить с поличным, но и поиздеваться над человеком. Унизить его. Он не скрывал и того, что рыбу забирал себе, — другой раз даже похвалялся, как хороша она будет на сковороде.

— Кто ж это дал тебе такое право? — говорил кто-либо из мужиков. — Ты ее должон в магазин сдать.

— А ты еще потолкуй, так я в акте укажу, что ты оказывал мне сопротивление при исполнении служебных обязанностей. И тогда уж тебе не миновать сидки, — и Фетисов ухмылялся, поигрывая желваками на крутых, избитых оспой скулах. Было в его лице что-то монгольское, беспощадное.

Случалось, приезжал не один, а с приятелями, и тогда начиналась настоящая охота на мужиков. Охота с окружением, засадой, погонями.

Мужики его ругали, поносили всякими погаными словами, говорили, что свою родню он не трогал, а, случалось, еще и снабжал отобранной у других рыбой, — в деревне жила его сестра, выданная замуж за брата Репья. Можно было бы, конечно, пожаловаться на самоуправство Фетисова, если бы кто из начальства оказался в тот час в Кузёлеве. Ну, а писать заявления с жалобами кузёлевцы мастерами не были. Не любили доносов. Но и смириться с таким делом не могли.

Никто не помнит, сколько лет стоит на берегу Чудского деревня Кузёлево. Не знают, кто первый поселился здесь и основал деревню и в честь кого она названа. Кто такой Кузёлев? Был ли таковой? А может, Кузёля? Да и что за имя такое? Никто не ведал, но каждый знал, что испокон веков мужики промышляли рыбой: ставили сети, переметы. Ловили и судака, и щуку, попадал и сиг, и даже угорь. Промышляли снетком. Не брезговали на нересте и острогой. И никто не донимал штрафами, не жег сети, обливая бензином, не отнимал рыбу. И не меньше было рыбы, а поболе. Меньше стало, как появился рыболовецкий колхоз. Сначала тягали тралом. Все кормовые места ободрали со дна. Потом уж догадались, что так негоже. Стали заколы ставить. Так опять же отлавливают все, что ни попадет в тенета. И малька не щадят. Сдают на рыбзавод. Там сушат и за бесценок ящиками продают местным для корма свиньям. Вот отчего стало меньше рыбы. А запреты для мужиков все строже. За каждый рыбий хвост — штраф. Того гляди, без штанов останешься или под суд попадешь. И все же, чем строже запрет, тем больше азарт. И уже не столько сама по себе рыба нужна, сколько подмывает насупротив пойти. А то, изволь, колхозу можно и в нерест ставить тенета, а рыболову-любителю и щуку не убить! Побережье-то, вон, глазом не охватишь. По всем заводинам и отмелям рыба бьет и плещет. Что же и не взять малость? И свежинкой не разжиться? Да продавали бы — так лях с ним, можно бы и не баловаться острогой. Купил бы, и вся недолга. По ночам-то не спать тоже не очень, да в воде, да и бегать от инспектора не сладко. Да не продают. План у колхоза. Все государству. Потому и браконьерствуют. И ворчат на Фетисова. Черт его носит!

Особенно зол был на него Николка Кудимов. Вот уж какую весну подряд наезжает к ним на берег инспектор Фетисов. И каждый раз засекает Николку. То штрафовал, а теперь судом грозится. Ни за кем, как за ним, гнался на газике. В бинокль усмотрел. Кинулся Николка в дюны, да разве убежишь от такого. Догнал, схватил за воротник и бросил на землю. Полный рот песку набился. Стоял над ним, подавляя своей мощью маленького, взъерошенного.

— А толкать не имеешь права, — отплевавшись, сказал Кудимов, с ненавистью глядя на инспектора.

— Я те дам, не имею, — мирно сказал Фетисов. — Я те отучу браконьерить. В последний раз предупреждаю. Сейчас акт, а потом под суд.

— Валяй, валяй! Тебе за это деньги платют. Только чего ж своих не штрафуешь?

— Каких-таких своих?

— А таких! Свояка. Что он — не бьет?

— А я вот скажу ему, так он тебя уж всяко прибьет, чтоб язык укоротил.

— Ладно, нарвешься на кого следует, поучат, — бурчал Кудимов, глядя, как инспектор запихивает рыбу в рюкзак.

— Ты уж лучше и не суйся на берег, — говорили Кудимову мужики. — Ведь каждый раз с тебя начинает. Чего-то ты ему поперек встал.

— Как же, так и отступлюсь. Держи карман, — хорохорился Николка Кудимов и показывал рукой непристойное. И тут же добавлял с руганью: — Вот зараза, привязался.

— По силе нашел, — смеялись мужики. — Он тебя одной рукой могет согнуть.

— Ага, согнуть… Не очень-то, — сознавая свою физическую неполноценность, затихал Кудимов.

Да, не могуч он был. Среднего роста мужику — по плечо. Правда, силенка была. Была она в его клещастых руках. Вцепится — не оторвать. Да ведь и Фетисов не слабак. Одной рукой на вилах копну вздымал. Так куда ж там с ним бороться…