Сергей Воронин – Остров любви (страница 58)

Можно многое узнать, если делать вид, что ты абсолютно безразличен к тому, о чем говорят другие. Тогда они, забыв всякую осторожность, выбалтывают самое сокровенное. Такое, о чем никогда не сказали бы, если бы я стал выпытывать. Сразу заподозрили бы что-то неладное. А тут молчишь и слушаешь безучастно, да еще вдруг возьмешь да и воскликнешь что-нибудь, увидев в стороне, скажем, какого-нибудь ирландского дога: «Ого, вот это собачка!» На что твой собеседник тут же отреагирует: «Ты что — не слушаешь, что ли?» Даже может обидеться. «Нет-нет, что ты, слушаю!» — «Ну так вот…» — и рассказ-откровение продолжается.

Кое-что прочитав по диагонали, а кое-что бегло просмотрев — большего внимания проза «Зари» не заслуживала, — я пришел к выводу, что удельный вес журнальчика куда как легок. Особенно же меня порадовало то, что в нем за все два года не было ни одной прозаической вещи о рабочем классе. А это уже был серьезный прокол. Тут Ивнев наверняка погрозит пальцем. У Виктора же Половинкина был такой роман — тот самый, о комсомольско-молодежной бригаде на крупном заводе.

В свое время я читал этот романчик на пятьсот страниц. Сказать, чтобы он произвел на меня большое впечатление, значило бы сильно преувеличить. Но все же там было немало втиснуто наблюденного. Был конфликт между директором завода и главным инженером — правда, он не имел никакого отношения к молодежной бригаде, но все же — был. Была и любовь, тоже ни пришей ни пристегни к сюжету, но была. Так что наряду с подобными романами могло бы и ему найтись местечко в толстом журнале. Но вот не нашлось. Ничего, ничего, попробуем помочь Вите Половинкину. Попробуем помочь!

С этой целью я составил план действий. План — великое дело. Только надо все хорошо продумать, все выверить с точностью до одной тысячной, тогда он становится реальным и выполнение его не так уж сложно. Применительно к людям план особенно необходим. В конце концов человек, как бы ни был умен и даже хитер, всегда беззащитен — он не знает, с какого угла подует ветер.

— Послушай, Никодим, — это я завел разговор с Посадиным, писателем Так Себе, с которым был в довольно близких отношениях — оба болели за нашу футбольную команду. — Любопытную я штуку обнаружил в «Заре». Оказывается, их совершенно не интересует тема рабочего класса. Только подумай, за два года не напечатано ни одного такого материала.

Я знал, куда метил. У Посадина к «Заре» был особый счет. Его там не печатали, и поэтому каждое упоминание об этом журнале приводило его в ярость.

— Чего же ты хочешь? Гнать их надо! Ты думаешь, им нужна настоящая литература? Черта с два!

— Так гоните!

— Ха, если бы от меня зависело.

— И от тебя кое-что зависит. Взял бы да и написал статью в «Литературку». Фактик — дай бог! Пренебрежение к великой теме.

Я знал — его можно было заводить. И он заводился.

— А что? Возьму и напишу!

— Ну, если возьмешься, заходи, кое-какие мыслишки и факты подкину.

Он пришел.

— Давай, чего там у тебя, — сказал уже таким тоном, будто выручал меня.

Я достал свои листочки и стал диктовать ему. Сначала немного положительного с именами и названиями произведений. Больше по разделу публицистики и критики. Похвалил известного за стихи и молодого за рассказ. После этого навалился на роман из сельской жизни, опубликованный в трех номерах. Ничего нового в нем не было. Деревня до войны, во время войны и после войны. Роман был попросту скомпилирован из произведений, рассказывающих о деревне. Потому-то и напечатал его Борин — можно было спокойно спать. В заключение я подбросил Посадину несколько языковых примеров, вроде: «Мороз крепчал»…

— Ладно, романчик я посмотрю, — перебил меня Посадин. — Чего там еще дерьмового?

Я назвал повестушку и несколько рассказов.

— Сильны вы все-таки, газетчики. Все успеваете. Даже читать. А я и не помню, когда брал в руки журнал. Оно, знаешь, спокойнее, а то только расстраиваешься. Я и наших литературных газет почти не читаю. Тоже одно только расстройство.

— Ну свою-то статью, наверно, прочтешь, когда напечатают?

— Свою-то? Будь спок! И тебе экземплярчик подкину.

— При условии — хотя бы в рюмочной.

— Не возражаю, даже и в нашем писательском ресторане.

— Ого! Постараюсь запомнить. А ты, если не трудно, брякни, когда твоя статья появится на свет божий.

— Всенепременно.

Прошло полмесяца, и статья увидела свет. Славная получилась статейка. Я ничего не говорил Посадину о том, чтобы не было ссылок на меня, хотя бы и мельком, но он сам об этом догадался. Больше того, даже своей фамилии не поставил. Скрылся за псевдонимом «В. Орлеанский».

Итак, статья появилась. Теперь мне нужно было обязательно повстречаться с Главным редактором «Зари» товарищем Бориным. И обязательно на нейтральной почве. Для этого живет и здравствует мой друг художник Вася Коноплев. С Бориным он душа в душу — вместе ездят на охоту.

— Вася! — это я звоню Коноплеву. — Здорово!

— А, это ты! Куда пропал? Давно не глядели друг на друга. Зашел бы.

— Жажду.

— Ну тогда давай в пятницу, к восьми.

— Кто будет?

— Ну, Борин, само собой. Тем более, собираюсь его портрет писать для выставки «Современник». Ростовцев заглянет. Кудряшов. Хватит тебе?

— Вполне.

— Не опаздывай, да по пути захвати чего, а то, может, маловато окажется.

— А ты с запасом готовься.

— Ну, это начетисто.

— Ладно уж, захвачу, жадюга.

— Не жадюга, а расчетливый. Жадюга вообще ничего не поставил бы.

И вот я в мастерской художника Коноплева. Хорошо здесь — можно ни с кем не разговаривать, не напрягать зря свои извилины, а ходить вдоль стен и смотреть на Васины работы. В свое время он окончил факультет живописи. Но живописью не стал заниматься. Сразу же по окончании Академии женился, вскоре на свет божий появился ребенок. Надо было кормить семью, а живопись не кормила, и Вася занялся графикой, стал оформлять книги, благо был хорошим рисовальщиком. И преуспел. В смысле заработка. Но все же живописец в нем никогда не умирал. И вот его картины, этюды. Все хорошо, сочно, в настроении. Но это больше для себя, чем на выставки.

— Ну что? — Он подошел ко мне. Я рассматривал новую его работу. — Тут главное — ощущение. Понял? Ощущение. Это неуловимо. Понимаешь?

— Чего ж не понять, когда неуловимо.

— В том-то и дело. Я знал, что ты поймешь.

Но я ничего не понял.

Пока мы с ним говорили, подошел Борин. Высокий, спортивного вида старик. «Пища убивает. Ешьте меньше, и будете жить долго-долго. А это крайне необходимо для творческого человека», — его любимые слова. Только он забывает пояснить, что надо есть.

Обычно Борин жизнерадостен, шумлив, сегодня же с его брускообразного лица не слезает озабоченность. Ее причину я знаю. Его милый зам уже сообщил мне, что Ивнев грозил ему пальцем и тут же тыкал им в «Литературку». Напоследки сказал: «Надо срочно выравнивать положение!» На что Борин ему ответил: «Но где же я возьму такой роман?» — «Ищите!» — сказал Ивнев.

Узнав об этом, я возликовал.

В простенке между окнами приютился круглый столик на коротких ножках. Этакий столик-карлик. На нем водка, пиво. Но в меру, чтобы не окосеть. К сему закуска, довольно легкая — бутербродики с тонкими ломтиками сыра и докторской колбасы. В мастерской художника Коноплева не принято много есть.

— Да-да, пища убивает. Ешьте меньше и будете жить долго-долго.

— А что надо есть?

— Ну, это каждому по его возможностям.

— Верно. Кому хлеб с колбасой, а кому с зернистой, — ехидно ухмыльнулся Ростовцев, маленький, в больших очках.

— А тебе что — не нравятся мои бутерброды? — спросил Вася.

— Почему не нравятся? Нравятся, я же ем, — и Ростовцев тут же стал жевать колбасу. — Но с икрой, наверно, вкуснее.

— Помешались вы на этой икре, — сказал Борин.

— Только потому, что ее нет, — сказал я.

— Тоже верно, — согласился Ростовцев. — Да, совсем забыл. Помянули вас, уважаемый, в «Литературной газете». — Это он обращается уже к Борину, — Читали последний номер? Но вот о чем я хочу вас спросить. Разве вы повинны в том, что никем не написан роман о рабочем классе?

Борин с недовольством взглянул на Ростовцева.

— Журнал не только пропагандист, но и организатор, — отрывисто сказал он.

— А если так, то вы тогда, конечно, виноваты, — ядовито ухмыльнулся Ростовцев.

— А вы что — не ошибаетесь?

— Нет, не ошибаюсь. С моими суждениями могут не соглашаться, они могут быть спорными, но не ошибочными. Разве вы не заметили, что искусствоведы всегда правы?

— Да, как и критики, — со злой иронией сказал Борин и поставил пустую рюмку на стол.

Это задело критика Кудряшова.

— А что, верно, очень неприятно, когда ругают в прессе? — сказал он и посолил пиво.