Сергей Воронин – Остров любви (страница 30)
— Да-да, пришли, хорошо, пришли…
Бат подплывал к нам. На корме стоял Иван Лёлин. Ему двадцать три года, лицо наполовину укрыто черной длинной бородой и густыми усами. Ванюшка выскочил на берег, и начались разговоры. Переехали на другую сторону и прошли к землянке. Это было сооружение метров около восьми длиной и четыре в ширину, все в земле. Крыша на уровне земли. Прошли внутрь. Как темно… Глаза напрасно стараются что-либо различить, и только немного спустя начинают выявляться предметы, словно на фотобумаге. Сначала печь, она стоит посредине землянки на высокой стойке, ее труба выведена вертикально в крышу. Вокруг нее расположены в виде лежащей буквы «П», открытым концом к выходу, койки. На одной из них — оборванный, в сожженном ватнике, лежит опухший человек. Это Ванюшкин рабочий. На другой — молодой парень с удивительно красивыми зубами и охрипшим голосом. Потом из темноты появляются углы, в одном из них — солома. И самыми последними выявляются черные земляные стены. Я сажусь на солому и замечаю подвешенное к потолку полотнище. «Зачем?» — спрашиваю я Ивана.
— А затем, чтобы песок не сыпался в щели меж жердями. Все на скорую руку делалось. Только закончили.
В землянке, кроме тонны картофеля, половина мешка белой муки, восемь килограммов мяса, двадцать килограммов гречневой крупы, кроме того — в шести километрах от нас — шестнадцать килограммов сахара, еще мешок белой муки и брусники восемь кило.
— Да, чуть не забыл, — спохватывается Иван Лёлин, — вот, глядите. — И он показывает нам груду махорки и мешок папирос.
Он все время прерывал рассказ — выбегал из землянки и возвращался с гостями. Подходили усталые, замерзшие, исхудалые, но на всех лицах, точно сияние, светились улыбки.
Землянка наполнилась смехом, говором, кашлем. Шура уже возилась у печки, что-то варила на обед. Немного спустя три койки были разрушены, это для того, чтобы вдоль стен установить нары — по одну сторону для рабочих, по другую для нас, ИТР. Только закончили это дело, как в зимовку вбежала Шура с криком: «Айдате, самолеты!» Мы выбежали. Над Амгунью пролетел тяжелый самолет.
— Блюхеровский, — с гордостью сказал Ник. Александрович. — Значит, наше дело государственной важности. Да… — И подкрутил усы.
Через час этот самолет вернулся, навстречу ему пролетел второй.
Вечером же разрешилась загадка, чья была мука под батом. Оказывается, это Лёлин послал нам бат по приказанию К. В., но не смог продвинуться из-за шуги. Тогда он отправил эвенка на бате с мукой. Эвенк, пока было возможно, двигался, но как только стало трудно, перевернул бат, положил под него муку и пошел обратно.
— Моя ходи не могу, — оправдывался он.
— Но ведь там люди. Они голодные.
— Моя ходи нет…
Ложились спать в тепле, сытые, довольные. Мясной суп с картофелем был настолько прекрасен, что сон пришел сразу, как только голова коснулась рюкзака (подушек у нас нет).
Чисто случайно разговорились про соль, оказывается, в полутора километрах от нас стоит эвенкийская охотничья избушка, и в ней мешочек соли. Мы тут же послали за ней Прокопия.
— Прибыли арап и Каляда, — известила нас Шура.
— Здравствуйте, вот, — снимая шапку и садясь, сказал Шатый. Поздоровался и Каляда. Каляда передал записку Ник. Александровичу от Лесовского. Он писал: «В Керби картофеля нет. Идите в Могды, там обсудите положение». Эта записка, кроме презрительного смешка, не вызвала ничего. Ведь не знает положения, а отдает распоряжение. Хорошо, что нас Каляда не догнал в пути, а то мы с такой запиской прямо в Могды бы ударились.
— Значит, опять с нами, — говорит Ник. Александрович Шатыю.
— Опять вот, да, валенки вот надо.
— Будут валенки, все будет. Самолеты летают.
Когда наступили сумерки, пришел Прокопий с солью, а когда сумерки перешли в ночь, вернулись наши рабочие с солью.
В этот вечер мы пили чай с сахаром и брусникой.
— Шура, чайку, — говорит он, постукивая ногами. — Только, пожалуйста, завари свеженького, а то у тебя странная манера вчерашний кипятить.
— Ну и полно-ко, Николай Александрович, а хоть к вчерашний, чай-ёт весь уже.
— О, ну тогда вчерашний.
На полу стоит ведро, от него исходит густой, клочковатый пар. На нарах, кто босиком, кто в сапогах — сидят рабочие и, громко булькая, пьют кипяток из кружек. В землянке накурено до такой степени, что дальние углы теряются в дыму. Шура вносит новое ведро кипятку и сообщает, что на том берегу какой-то человек. Я выбегаю из землянки и через минуту возвращаюсь, сообщая — прибыл нарочный от К. В., рабочий Киселев. Мямеченков едет за ним, и вскоре появляется Киселев.
— Здрасте! — говорит он Ник. Александровичу и ставит у его ног карабин.
— Здравствуй. Послушай, а он не выстрелит? — с тревогой в голосе спрашивает он.
— Нет. Я вам принес соли, хлеба две булки, пятнадцать свечек и письмо. — Он говорит так, точно ему мало воздуха, и все время ожидаешь, что он закричит: «Кислороду». На нем новая шапка с суконным верхом и меховой отделкой, на поясе патронташ. Ник. Александрович спрашивает о новостях. Шура подносит Киселеву миску супа. Он, как бы не замечая, продолжает отвечать.
— Ешь, — говорит Шура.
— Поставь на стол, тут дело, а ты с пустяком, — важно говорит он.
Узнаем, что с Ниной в Могды на оленях привезли полторы тонны груза, должны еще прийти семьдесят оленей с грузом из Ургала. Рассказывает о самолетах, о том, как он с К. В. вышел из Могды и уже подходили к месту работы, когда прилетел первый самолет. К. В. послал Киселева обратно в Могды. Пока он бежал туда, прилетел еще самолет. Потом он узнал, что нам сбросили продукты, обмундирование и деньги.
— Какие продукты? — спросил нетерпеливо кто-то.
— Консервы, масло, конфеты.
— А одежда?
— Валенки, шапки, ватники, рукавицы, полушубки. Эх, и бросали же их здорово! Константин Владимирович сделал поле на мари для посадки в два километра длиной, ну, они и бросали на него без парашютов, только деньги да лампочки для радиста с парашютом. Кое-что разбилось, ну это пустяк.
Пока он говорит, рабочие внимательно, точно покупают, рассматривают его шапку, вертят ее, щупают, даже нюхают, тянут материал и, наконец, удовлетворенные ее качеством, возвращают обратно. Ник. Александрович разворачивает письмо и долго что-то читает, потом досадливо вскрикивает: «Да это не мне! Что вы принесли?» Я заглядываю через его плечо и вижу, что это письмо мне.
— Николай Александрович, мне, мне это письмо! — почему-то волнуясь, говорю я.
— Ну, возьмите.
Я быстро разворачиваю и читаю. Письмо от Маши.
«Серенький, ради бога, сохрани беленький узелок, в котором лежат мои геологические документы. Я думаю, ты это сделаешь для меня. Иду в Могды, вернусь с оленями, так распорядился К. В., которого я встретила в тринадцати километрах от вас. Сейчас я с ним иду в Могды. Посылаю вам соли и хлеба. Сережа, я за тебя рада, ты получил благодарность от всей партии за хорошую работу. Благодарность заносится в твой трудовой список. Мне передал К. В.: Мозгалевскому и Леманову тоже, мне тоже. Еще раз, Сережа, прошу, сохрани документы, иначе я погибла. Здесь все. Привет всем. М а ш а».
— Николай Александрович, благодарность мне, и вам, и Всеволоду, — сообщаю я.
Он смотрит на меня поверх очков, видимо, не понимает.
— За хорошую работу, — поясняю я.
— За хо-ро-шу-ю ра-бо-ту! Ха-ха-ха-ха! Да откуда ж они знают нашу хорошую работу?
Я немного смущен. Почему он насмехается, не радуется? А Ник. Александрович уже снимает очки, разводит широко руки и неестественно гортанно кричит: «Спа-си-бо! — Усы его топорщатся, глаза вылезают из орбит. — Ха-ха-ха! Спа-си-бо! Здорово! Это все, что может придумать наше начальство. Дешево и сердито. Никаких премий, а прямо „Спасибо! Благодарю!“ — Он обращается ко мне: — „И поздравляю! Спа-си-бо!“ — Потом продолжает читать письмо К. В.: — «Самолеты сбросили сорок восемь мест, из них семь не найдены. Предлагаю слиться в один отряд. Удивляюсь, ради каких благих целей сидят в Баджале Лесовский, Жеребцов и К°. Чего ждут? Ну, черт с ними! О Прищепчике и Походилове сообщено. Перебирайтесь в Чуйки к шестнадцатому. Буду там. Машу беру с собой, придет с оленями. Час ночи. Ваш Иванов».