Сергей Воронин – Остров любви (страница 18)
Голос его вял, видно, спать ему приходится мало. После ужина зашел к нам в палатку, взял от Ник. Александровича письма и ушел спать. Как только он вышел, тут же заговорил Походилов.
— Вы уезжаете на другую стоянку, — сказал он Ник. Александровичу, — а мы с Прищепчиком остаемся, так вот по этому требованию оставьте нам необходимое, — и подал бумажку.
— Читайте, — сказал ему Ник. Александрович.
Походилов стал медленно, угрюмо читать, будто перечислял недостатки человеческого рода. Когда дошел до готовальни, Ник. Александрович его перебил:
— Расписку на готовальню, дайте расписку.
— Тогда нам готовальни не надо. Карандашей пятнадцать штук.
— Куда же вам столько много, печки топить?
— Не много, в самый раз.
Я ложусь спать и сквозь дремоту слышу бурчание Походилова. Потом все заволакивается, и мне кажется — койка летит и вдруг все останавливается. Голос Ник. Александровича звенит от напряжения.
— Да, вы не нужны мне. Мне нужны нивелировщики, пикетажисты, а вы мне не нужны!
— И вы не нужны мне, — басит Походилов, разглаживая бороду. — Была без радостей любовь, разлука будет без печали.
Я высовываю голову из-под одеяла и недоумевающе гляжу на Всеволода.
— Да не на меня гляди, а в дверь!
Снег. Сколько снега! Все в белом. В дверь мне видны сопка и противоположный берег. Но я не узнаю их. Как они красивы в белоснежном уборе. Быстро одеваюсь, выбегаю из палатки и, ослепленный белизной, замираю у входа. На деревьях шапки снега, каждая ветка стала белой, каждый куст пуховым, кажется, дунь на него — и разлетится пушинками. А сопки, сопки! То белые, то голубые в ложбинах и теневых сторонах, то ярко горящие от лучей восходящего солнца, и какой красивой кажется Амгунь. Она похожа на смуглую девичью шею, окаймленную кружевным воротничком. С неба падают снежинки, падают, как маленькие парашютики. Я протягиваю ладонь, и вот они садятся и тают, оставляя влажный след.
Как все изменилось. Воздух словно вымылся, чистый, прозрачный. А вдали, там, где сопки уходят в небо, он голубеет и голубеют от него вершины сопок.
— Как хорошо! — восхищенно говорю я.
«Хорошо», — слышу голос Всеволода.
С утра началась погрузка на баты. На них едут шесть человек, остальные идут пешком по трассе до новой стоянки.
— Смотрите, Соснин, все ли вы взяли? — говорит Ник. Александрович.
— Все, а за тем, что не взял, приеду еще раз.
— Ну, счастливо!
Попрощались и направились в тайгу. Впереди Леманов, за ним я, Ник. Александрович и рабочие. Сзади всех Шура. Отправились налегке, захватив только по лепешке и чайник. Идти десять километров, — это не так-то много, самое позднее будем на месте в шесть часов вечера. От снега осталась роса и на деревьях капли. Не успели пройти и километра, а уже вымокли насквозь, особенно, кто шел впереди. У речки Джамку покурили и двинулись дальше. Дошли до конца трассы, свернули на магистраль 1934 года, пошагали по ней. Магистраль местами заросла, но все же это лучше, чем идти прямо по тайге. Прошли два километра, посовещались и резко свернули налево, направились к Амгуни. Тут путь стал более трудным, то и дело приходилось обходить то болотце, то переплетенные ветви кустов, то буреломные завалы.
— Всеволод Евграфович, куда вы идете, правей, правей, — закричал Ник. Александрович.
— Я правильно иду.
— Правей надо. Сережа, идите ко мне.
Я подошел. Он стоял с вытянутой рукой, на ладони лежал компас.
— Идемте со мной. Леманов не хочет, пусть блуждает, а мы пойдем по компасу.
Мы с ним прошли несколько сот метров. Деревья начали редеть, послышался гул Амгуни, и через несколько минут мы вышли к реке. Вправо от нас вытекала протока; чтобы обойти ее, нужно было попасть к ее истоку. Посмотрев карту, двинулись по ней. Чем дальше углублялись, тем гуще становился кустарник. Раздвигаем его, кое-как протискиваем тело, но впереди чащоба еще гуще, и не видно ей конца.
Темнело. Рабочие разбрелись, и теперь то там, то здесь раздавались ауканья. Решили обсудить создавшееся положение. Ночь надвигалась быстро. И, конечно, ничего более разумного не могло быть, как остановиться и заночевать, а для этого, пока не наступили сумерки, успеть заготовить дров. Застучали топоры, затрещали сухостойные деревья. Нужно было запасти порядочно, ночи пошли длинные, холодные.
Выбрали место для ночлега, подальше от протоки, в гуще деревьев, возле одной громадной, сухой валежины. Шура под ней развела костер. Огонь сначала робкий, маленький разгорелся и раздвинул сгустившиеся сумерки, осветив наши лица. Поставили чайник.
Стемнело. Небо было безоблачным, черным, от этого еще ярче вырисовывались звезды, уходили далеко-далеко вглубь.
Метрах в пятнадцати от нас расположились рабочие.
Нас окружала черная, непроницаемая тайга. Два круга костров были как звезды. Костры разгорались, фейерверки искр взлетали ввысь. Пламя усиливалось, и уже невозможно было сидеть близко. Разгорались лица, накалялась брезентовая одежда, сапоги, но зябли спины. Тогда разложили еще костер. Теперь было тепло и спине, — мы находились меж огней.
Для ночлега надо было застлать землю лапником, — она была сырая, холодная. Для этого срубили неподалеку стоящую ель. Ее хватило всем на постели. Тепло размаривало, а выпитый чай окончательно потянул ко сну, и вскоре все уже спали.
Проснулся от холода. Было очень темно. Под слоем пепла чуть заметно теплился угасающий костер. На лицо падало что-то холодное, мокрое. Снег. Я протянул руку к дровам, выхватил несколько палок и бросил их в костер, подсунул бересту, и через минуту огонь снова ожил и осветил спящих. Забавно было глядеть на них. Скрюченные тела, берегущие тепло, стали выпрямляться, вытягиваться, раскидывать руки и ноги. Становилось жарко, а я все бросал и бросал дрова, и только когда все бревно было скрыто, успокоился, лег и тотчас же уснул.
Все же просыпался раз пять, то от холода, то от жары. Снег перестал идти, но к утру опять надумал и, словно наверстывая упущенное время, бросал хлопья в беспорядке, куда попало.
Начинался рассвет. Безжизненной казалась тайга в утренних красках: серая, чужая, холодная. Обесцвечивались на небе звезды, словно таяли от наших костров.
Опять зашумел чайник, запрыгала крышка, зафыркал носик, выкидывая пар. Пили чай, пустой, без лепешек и сахара. Не было ни шуток, ни смеха. Рабочие были голодны, они с собой ничего не взяли. А проведенная под открытым небом ночь еще больше усилила голод. Но делать было нечего. Единственный выход — двигаться вперед, к новой стоянке. Там баты, там нас ждут.
Протока тянулась два километра и вдруг превратилась в ручей. Мы его перешагнули и вышли на Амгунь. Баты должны были быть где-нибудь вблизи. Закричали, но ответ принесло только эхо. Тогда я и Всеволод пошли вверх, к рыбакам-эвенкам. План был таков: взять у них бат и спуститься на поиск Соснина.
Прошли с километр и решили перекурить. Только присели, как в кустах что-то затрещало, и вслед за этим, пятясь, вылез из кустов Иванов Прокопий.
— Язвия б тебя взяла, — услыхали мы ругань.
Вслед за ним вышла его жена Шура. Оказывается, они отбились от нас. Прокопий решил идти один. Узнав, где наши, они пошли вниз, а мы направились дальше. Через час увидали палатку, возле нее бревенчатый склад и еще какие-то три пристройки. Тут же загон, в нем штук двадцать — двадцать пять оленей. Они самой различной масти. Иные стоят, иные лежат. Но какие они маленькие! Зато рога большие, красивые. Возле них молодой эвенк.
— Батурин дома? — спросил его Всеволод.
— Батурин нет, Батурин Мозгалевски ходи, сохата носи, рыба носи.
— Давно ходи? — невольно подхватываю я его произношение.
— Утром ходи.
Иногда ищешь вещь и не замечаешь, что она лежит рядом. Так получилось и с Баджалом. Подошли к сопке, глядим на Амгунь и не видим Баджала. А он стоит на противоположном берегу — две палатки и деревянный срубик. На нашем же берегу возвышается бревенчатая, метров в двадцать пять высотой вышка с прикрепленным к ее вершине флагом для опознавания самолетами.
Около палаток сновали люди, мы закричали:
— Давай лодку!
Ветер донес наш крик, и через минуту лодка отчалила от берега.
— Кто будете? — спросили с лодки.
— Свои, свои, подъезжайте, — ответили успокаивающе мы.
Когда мы переехали, то нас встречало все немногочисленное население Баджала. Впереди Сашка Федоров — «Бобричек», около него инженер из отряда Воротилина, несколько рабочих, и среди них два эвенка, уехавших за расчетом к К. В.
— Сережа, батюшки, Сережа приехал! — заметался «Бобричек». — Здравствуйте, здравствуйте, товарищ Леманов!
— Здравствуй, Саша, здравствуй и корми нас. Есть хотим, как жить хотим.
Прошли на базу — это и есть то бревенчатое сооружение, которое мы видели с того берега. При нашем появлении со стены базы спрыгнул на землю и исчез в траве бурундук.
На базе хорошо, чисто и уютно. Едим мясные консервы, лепешки с маслом, пьем чай. Но долго задерживаться нельзя, и мы уже прощаемся. С немалым трудом отвоевываем лодку, и, без продуктов, вниз. Течение быстро уносит нас от приятного берега. Всеволод впервые спускается, и у него состояние такое же, как у меня, когда я ехал с Васяткой. На одном из перекатов лодку сильно накренило, и вода хлынула в нее. Всеволод растерянно ухватился за весла и опомнился только тогда, когда перекат далеко остался позади.