Сергей Воронин – Начало (страница 5)

– Который раз просишь, – отмахнулся Пётр. – Ты, Алексей Григорьевич, лучше о предстоящем думай!

– А я всегда к сече готов, – улыбнулся здоровяк.

Он уже цельную седмицу докучал Петру предложением купить коня за любые деньги. Ведь в отличие от Бурмистровых, дворянский род Жуковых обладал значительным состоянием. Но Пётр и не думал продавать своего Ветерка – ведь подарок же отца, успевшего взять у ляхов жеребенка в качестве трофея. Ну, а заодно и кирасу с шишаком, да добрый карабин. Жеребенок был или чистокровным арабским скакуном, или же очень близкой к последнему помесью с местными польскими лошадьми. А может, и татарскими… Но как бы то ни было, резвый и стремительный на скаку, Ветерок оказался также необычайно выносливым скакуном и слушался только Петра, а по всему «полку» Григория Ромодановского пронесся слух, что быстрее коня не сыскать.

Впрочем, Алёшка Жуков внутренне уже смирился с тем, что продавать скакуна Пётр не собирается, и использовал сие предложение под предлогом подокучать, посмеяться или даже просто завязать разговор. Вот и сейчас, оглянувшись назад, он с гордостью сообщил:

– Красиво идем!

С этим было не поспорить, так что Бурмистров лишь согласно мотнул головой. Действительно, воины из полка князя Григория Ромодановского, следующие к броду через Куколку единой кавалерийской колонной в две с половиной тысячи всадников (за исключением высланных вперед разъездов из казаков донских да детей боярских), производят впечатление строгим порядком и равнением среди полков и шквадронов.

Так, впереди следуют драгуны полковника Инвалта в зеленых кафтанах, с легкими тульскими карабинами. Из последних еще можно стрелять с седла, в то время как для выстрела из тяжелого немецкого мушкета уже необходимо спешиться. Драгун в большинстве своем набирают из городских да слобожанских казаков. И стрелки отменные, и в пешем строю действовать привычны, но и лошадей хорошо знают, и конному порядку обучены. Строгие и суровые лица у этих воинов – чуют, что будет сеча, и ждут ее хоть без страха, но и без особой радости.

А следом за солдатами полковника Инвалта неотрывно держатся десяток возцов с небольшими полевыми пушечками. Но хоть и не столь велики эти орудия, однако вблизи так шарахнут картечью, что никому мало не покажется!

В противовес драгунам – красные кафтаны да вороненые кирасы мценских рейтаров Ивана Семёновича Саса. Рейтары, ловкие и молодцеватые, гарцуют на своих лошадях, готовые в любой момент ринуться в бой. Они доказали свою полезность еще при деде Петра – Степан Бурмистров однажды поведал, что в Смуту его спас немчин из рейтаров, Севастьян. Шквадрон Ивана Саса князь Григорий Григорьевич придержал при себе, выделив Пожарскому лишь копейный шквадрон да рейтаров полковника Фангалена.

Ну и, наконец, дворяне и дети боярские Белгородского разряда, да с ними также поместная конница воеводского полка Андрея Бутурлина, в коем служат Бурмистров со товарищи. Дети боярские, как говорится, кто во что горазд, но конный строй на марше держат! Ну и потом, у большинства ратников – прочные бахтерцы да шеломы, и пистоли да карабины заместо лука и стрел. Последние, впрочем, у некоторых всадников также имеются – и даже копья у кого-то из дворян есть. Но после огромных потерь, что русская поместная конница понесла в годы Смуты, искусство конной стрельбы из лука стало неуклонно забываться. Ведь сколько отцов тогда выжило, чтобы передать столь непростую ратную науку своим сыновьям?! Вот то-то и оно… А стрельбе из карабинов да пистолей выучиться куда проще будет, да и бьют карабины подальше татарской стрелы.

В конной перестрелке так уж точно…

Главное же – дети боярские Белгородского разряда привычны к схваткам с татарами и при случае в бою со степняками не потеряются. Хотя боевой опыт имеется у всех полков и шквадронов. И ведь князь Ромодановский не просто так пустил вперед именно драгун да пушкарей – последние при появлении врага должны спешиться, построиться в линию и прикрыть соратников слитными залпами. В то время как дети боярские да рейтары смогут разойтись на крылья и ударят по ворогу всей силой, прижимая татар к реке. Коих, впрочем, не видать даже на переправе…

Полуденное солнце хотя и светит ярко, но не приносит тепла, зато весело играет бликами на копейных наконечниках да бронях московских ратников. Пыль за колонной всадников стоит столбом в полверсты! А глава этого грозного войска (уж по меркам Петра Бурмистрова, так точно грозного) – сам князь Григорий Григорьевич Ромодановский. Воевода успел неплохо повоевать с ляхами, отличился в бою под Городком, и поговаривают даже, что дружил с покойным гетманом Хмельницким. Но дружба сия была сложной – по слухам, споры между Григорием Григорьевичем и Богданом Михайловичем едва ли до мордобоя не доходили! Что неудивительно – ведь Ромодановский крепко не любит ляхов, а во время переговоров с делегацией осажденного Львова открыто издевался над панами и оскорблял их. Если бы все зависело только от него, Ромодановский и вовсе не вел бы переговоров с поляками, ибо его ненависть и презрение к ним чрезвычайно сильны. Впрочем, неприязнь не затмевает разума воеводы, в бою князь хладнокровен и бережет своих людей, не отправляя ратников на бездумную и напрасную погибель.

В то время как конный полк Ромодановского продолжает движение к реке, в воздухе повисло безмолвное напряжение. Князь вывел всю свою кавалерию из лагеря и получил в подкрепление всадников Бутурлина не просто так. Согласно донесению гонцов, Семён Пожарский, возглавивший мощную конную рать, отбросившую было татар, увлекся погоней, но встретил главные силы Выговского. Так что ныне каждый шаг приближает ратников к битве, и любой из них понимает, что закат увидят уже не все. Впрочем, грохота выстрелов покуда действительно не слышно, и отправленный в дозор Пётр ныне лишь настороженно вглядывается в сторону реки да виднеющегося за ней леса.

А по сторонам, куда ни кинь взгляд, бескрайние ковыли, колыхающиеся под порывами ветра, словно морские волны.

– Мчится кто-то, – Бурмистров прищурился, первым разглядев медленно рысящего на усталой лошадке одинокого всадника, следующего от переправы. А когда тот приблизился к устремившимся навстречу дозорным, последние с легким холодком разглядели страшно посеченную броню и бурую подсохшую кровь, густо залившую бахтерец незнакомца.

– Разбили! Разбили нас, братцы! Татары, засада… Тьма их!

Пётр не удержался, первым подстегнул Ветерка и помчался навстречу; вблизи стало понятно, что вырвавшийся из сечи всадник едва держится в седле. В притороченном к седлу колчане виднеется всего одна стрела, а вот из груди скакуна торчит уже татарская, да и из крупа тоже. Это, видимо, уже во время бегства.

– Кто таков? Ну же, рассказывай! – вопросил Пётр, приблизившись к раненому. Несмотря на все попытки придать уверенности своей речи, голос его предательски задрожал.

– Михайло Степанов я, сын Голенищев-Кутузов. С поместной конницы князя Куракина… – выдавил из себя всадник, чьи губы задрожали от боли и напряжения.

На него было страшно смотреть: татарская сабля оставила глубокую метину на щеке и срубила кончик носа, а левая, сильно посеченная рука повисла безвольной плетью. И все же раненый продолжил свой сказ, понимая, как важны сейчас его сведения для следующих к броду московских ратников.

– У Сосновки татар встретили, ударили, крымчаки побежали. Через болота их погнали, через гать. Да только ждали нас в западне – как гать миновали, из леса выступила тьма кромешная! Тысячи и тысячи ханские, везде: спереди, сзади, по бокам. Попытались мы развернуться, но куда там! Тысячи стрел, братец, тысячи… Наших вроде немало было, сильная рать, но тут на каждого по шесть татар разом навалилось. Лишь рейтары Змеева, не успев толком гати миновать, сумели отступить да от погони татарской отбиться. Да теперь за ними уже сам Выговский с ляхами да черкасами поспевает!

Михайло страдальчески прикрыл глаза, уже совсем откровенно пошатываясь в седле, да и коня его бьет крупная дрожь, того и гляди, падет.

– Погоди, браток! – растормошил раненого Пётр, чувствуя при этом, как отчаянно забилось сердце в груди. – С князем-то что?

– Того не ведаю… Коли выжил – так верный полон.

На последних словах взгляд конника окончательно потух, тело его обмякло. Пётр едва сумел удержать раненого, чтобы тот не вывалился из седла.

– Выручайте, братцы! Нужно его в лагерь доставить да коня заводного дать, иначе помрет. А я к воеводе, доложить! Разбиты Львов и Пожарский, а к броду уже Выговский с ляхами да черкасами спешит…

Быстроногий Ветерок словно ждал мгновения, когда Бурмистров бросит его вскачь. Не успевшая выгореть на солнце трава тотчас слилась в единый малахитовый ковер под копытами жеребца, а бьющий в лицо ветер аж выдавил слезу из глаз. Сперва Пётр вознамерился скакать с докладом к своему воеводе, Андрею Васильевичу Бутурлину, доложить окольничему все как есть, а уж тот сам сообщит Ромодановскому. Но стоило дозорному приблизиться к драгунам, как по глазам ему ударил яркий солнечный блик, отразившийся от позолоты на зерцальном доспехе князя Ромодановского, следующего с драгунами в голове войска. И тотчас смекнув, что в столь напряженной обстановке он и сам имеет право обратиться с докладом к командующему конной ратью, Пётр развернул скакуна к князю и окружающим его рындам – отборным ратникам-телохранителям.