Сергей Воронин – Начало (страница 33)
– Верно! По кругу пустим – а затем на кол! Да так и оставить в назидание поганым! Ужо татары-то наших баб и детишек без всякой пощады резали.
Сам Семён, хоть и натерпелся лиха в неволе, а все же внутренне не был согласен с резней женщин и детей. Те ведь в поход на Русь не ходили – разве не так?! С другой стороны, про «попробовать» татарок он ничего против не имел. Так уж вышло, что прежде, чем поверстали Орлова в солдаты, жениться он не успел, а следовательно, ни разу с бабой-то и не был. И поскольку вопрос с «попробовать» татарских девушек и молодых женщин он счел решенным, то уже приметил для себя невысокую гибкую девушку с на удивление большими пугливыми глазами.
Однако Семён явно поспешил с выводами.
– Ты! Баб снасильничать да на кол посадить, так, говоришь? И кто тогда здесь поганый, а?!
Прямо напротив гребцов, стоящих ближе к Семёну и громко обсуждающих будущую участь полона, остановился есаул, мгновенно заткнувший одного из бывших рабов. После чего Григорьев перевел тяжелый взгляд на второго, ткнув в него на диво длинным и чуть кривоватым указательным пальцем:
– Ты! Сам будешь детей малых резать? Как скот?!
Невысокий жилистый малый упрямо вскинул подбородок:
– И буду! Да у меня вся родня в Крыму сгинула, так я без пощады…
Казак взмахом руки заткнул говорившего, веско бросив в ответ:
– Коли готов малых детей резать, значит, ты нелюдь бездушная, и среди казаков тебе места нет. Вот тебе Крым, вот тебе сабля да самопал. Иди на все четыре стороны, мсти за своих. Но без нас.
Вот теперь испуганно осекшегося невольника действительно проняло. А Прохор возвысил голос:
– Слушайте все и мотайте на ус! Казаки – это вольные воины Христовы! И с бабами да детьми мы не воюем! В походе у нас – сухой закон. И запрет не только на хмельное, но и на всякое «общение» с бабами! Кто остается с нами и ослушается, напьется кумыса иль татарку снасильничает, того самолично изведу смертным боем!
У Семёна от удивления аж глаза на лоб полезли, а Григорьев между тем продолжил:
– Если девка какая глянулась, дозволяю взять с собой на Дон, в жены взять. Но помните и иное – мы заберем сперва всех невольников, кого сможем вызволить, а уж коли останется еще место, только тогда возьмем и полон татарский.
Оглядевшись, Орлов нашел глазами дальнего родича, опершегося руками на дуло пищали и следящего за есаулом со снисходительной улыбкой. После чего подошел к нему, негромко вопросив:
– Слушай, Митрофан, он что – серьезно?!
Казак с искренним удивлением взглянул на Семёна:
– Ну да. Я же говорил, у меня жена из турчанок…
– Да нет! Он серьезно сейчас говорил, что мы татарок не тронем, и что запрет в походе распространяется не только на хмельное, но и на баб?
Донец с легкой улыбкой пожал плечами:
– Серьезно.
Семён на мгновение потерялся, не зная, что ответить, но тут же вспомнил отцовские да дедовские рассказы.
– Однако же в Смуту, как я слышал, лисовчики и прочие казаки такие дикости с женщинами творили, что и подумать страшно!
Митрофан тяжело вздохнул, нахмурив лоб:
– Про Смуту… Лисовчики – это ведь вор на воре и вором погоняли. Самые нелюди к Лисовскому на службу шли, из тех, у кого уже никакого света в душе не осталось.
Родич на мгновение прервался, обдумывая свои слова, но вскоре продолжил:
– Конечно, я не могу сказать, что донцы не служили самозванцам, то будет неправдой. Но ведь и обманул Гришка Отрепьев не только наших! Все видные бояре ему присягнули и служили… Да и потом, ведь разве под Москвой наши казаки не выручили Пожарского? Выручили и славно бились с ляхами! А все грехи Смуты донцы искупили под Азовом. И все одно ведь с бабами озорничали все больше воры да черкасы.
Семён, немного помолчав, все же с легким недоверием заметил:
– Выходит, вы действительно считаете себя воинами Христовыми и так строго блюдете запрет в походе?
Митрофан пожал плечами:
– Воином Христовым, как я слышал, ребенка нарекают сразу при крестинах в храме. А вольные мы потому, что лично свободны и сами выбираем, кому служить, хоть и признаем над собой царскую руку. Но атаманов выбираем сами, на круге!
Глаза родича засверкали, а плечи расправились, – но уже мгновение спустя губы его сложились в невеселую ухмылку:
– Вообще, дай волю безземельной голытьбе, что только вступила в казачество, то ведь резали бы всех подряд полоняников, снасильничав всех баб да девок. Новые казаки не всегда знают наши правила и заветы. Но! – тут донец воздел к небу указательный палец. – Старые казаки вроде Прохора заставляют их блюсти. Не будет закона – будет беззаконье да сплошное воровство. А на таких есаулах, как Григорьев, Дон и держится.
Чуть придвинувшись к Орлову, казак негромко добавил уже в самое ухо родича:
– Ты Прохора-то держись, с ним не пропадем. Он характерник! Потому и столь строг к казакам, и столь милостив к татарскому полону… Бога боится прогневать грехами нашими, потому-то и закон в походе блюдем неукоснительно.
Семён с некоторым удивлением в голосе уточнил:
– Что, выходит, Прохор к вам царем приставлен, блюсти за казаками, чтобы не озорничали? Как воевода, что ли, или доглядчик? Как понять – характерник?
Митрофан удивленно раскрыл глаза, а после в голос рассмеялся:
– Аха-ха-ха… Царя, говоришь? Ну, можно и так сказать. Только царя не земного – а Небесного.
Заметно посерьезнев, донец продолжил:
– Прохор и воин великий, и лекарь, и молитвы особые знает, что до Господа доходят и Господом всегда услышаны будут. Настоящие чудеса по молитве его происходили!
Орлов с легким недоверием покосился на родича:
– Шуткуешь?
Но казак только выпучил глаза:
– Да какой там! Ты понимаешь – ни разу не был ранен в бою Прохор, ни разу! Если в стороже встанет, то всегда почует врага, если врачует, так всегда раны затягиваются.
Чуть понизив голос, донец добавил:
– Григорьев с отрядом наших казаков еще молодым воином ходил к Хмельницкому на помощь, да разбили тот отряд ляхи, погнали на добрых, резвых лошадях. Казакам не уйти. Так Прохор с коня спрыгнул, в чистом поле встал да всех соратников к себе призвал; замерли кто с самопалом, кто с копьем, а он вдруг – не стреляйте! Ну, наши-то, как не стрелять, вон он, враг, уже близко! А Прохор им снова – не стрелять, молчать, молиться, только негромко…
Митрофан прервался – и тогда увлеченный его рассказом Семён не стерпел, поторопил товарища:
– Ну, а дальше-то что?
– А дальше? Дальше ляхи всего в нескольких саженях от казаков проскакали, ушли вслед за лошадьми, словно бы донцов наших и не увидели. Чуть время прошло, Прохор помолился, кони казачьи со степи к донцам и вернулись. А после, когда взяли в плен ляха с той хоругви, тот клялся, что видели они степную рощу-колок.
Тут Семён в голос расхохотался, обратив на себя неодобрительные взгляды прочих казаков.
– Шуткуешь ведь! Ну, точно, шуткуешь!
Но родич только плечами пожал, ответив чуть поскучневшим голосом:
– Я тебе передаю то, что мне баяли иные казаки, с Прохором в том походе бывшие. Вот только никого из них нынче в набеге нет, кто увечен сильно и к бою непригоден, кто стар уже. Кто от хвори умер, а кто в бою пал, кто-то и в неволе уж сгинул. А на Григорьеве – ни царапины за столько лет! И раны он мне самому закрывал – может, снадобья какие знает, да только ведь молитву шептал, не смолкая, покуда врачевал. И так же молитвой он как день свой начинает, так и заканчивает.
Орлов лишь удивленно покачал головой, не найдясь, что ответить, а Митрофан вдруг возвысил голос:
– И про татарок Прохор сказал серьезно! Кто полоняников умертвить вздумает или бабу снасильничать, того самого живота лишат за ослушание казачьего походного закона!
Последнее было обращено ко всем бывшим невольникам, так что Семён было отвернулся от донца – и тут же похолодел, встретившись взглядом с пронзительно-голубыми, внимательными глазами Григорьева, обращенными именно на Орлова. Бывший рейтар обескураженно замер на месте, не зная, что сказать, но Прохор только кивнул ему. И уже отворачиваясь, негромко бросил:
– Помни про обет свой… казак.
А вот тут уже по спине Семёна натурально мурашки забегали… Он ведь на галере молился безмолвно, про себя! И так же безмолвно дал обет, никто рядом услышать не мог, включая запорожца Петра.
Волнение после боя постепенно стихало в людях; павших казаков (их было всего несколько человек) и побитых стрелами гребцов (сгинуло три десятка, да еще с полсотни поранило) схоронили в земле, татар просто скинули в ближайший овраг, осмотрев тела. Особо богатой добычи не взяли, но русских да малоросских пленников освободили больше четырех дюжин! Последние, среди которых было все больше невольниц, с волчьим блеском в глазах косились на татарских баб да деток. Но иные кричали, призывая отдать им их детей, рожденных от татар.
– Видишь, Семён, как все оборачивается. Вроде из дома силком угнали да снасильничали. А все одно ведь баба ребятенка своего любит больше света белого, от кого бы он ни был рожден. Да и татары сыновей, от русских женщин рожденных, за своих признают, им же многоженство позволено. А помимо жен и наложницы… Вот и думай, в скольких из крымчаков, сегодня нами сраженных, текла русская кровь?
Митрофан придвинулся к костру, разведенному под захваченным у степняков котлом, в последнем уже весело булькало варево, в коем плавали крупные куски баранины. Впрочем, казаки не ждали шурпы, подкрепляясь свежей печенью, обжаренной на огне. Родич же Орлова так и вовсе измыслил небывалое! Нарезав печенку и сердце не очень большими кусками, он нанизал ее на толстую, крепкую ветку, перемежая пахучим курдючным жиром. Последний он так же нарезал кусками, как и печень, а ветку, воткнув в землю толстым концом, наклонил поближе к огню, изредка переворачивая, подставляя еще не пропеченный бок. Аромат бешеный! Сам Семён, недолго думая, повторил за Митрофаном, а тот продолжил рассуждать: