Сергей Волошин – Освобождённый (страница 10)

– И как они тебе? – хитро смотря в зрачки и ожидая реакции матери, продолжил Макс.

– А как надо? Ну, пара как пара. Что такого? Что ты имеешь в виду? – не поняла напора сына Виктория Николаевна.

– Макрон моложе своей жены, её, кажется, Брижит зовут, на целых двадцать четыре года! Как тебе такое? – довольным голосом выпалил Максим.

– Ну, не знаю, – пожала грузными плечами мама. – Никогда не задумывалась над этим. У них там во Франции такое, наверное, в порядке вещей. Эдит Пиаф была намного старше мужа, лет на двадцать, наверное.

– Да и у нас в порядке вещей, – перебил Макс, – Киркоров и Пугачёва, например…

– А потом Пугачёва и Галкин, – засмеялась Виктория Николаевна. – Извращенцы какие-то…

– Почему сразу извращенцы? Я лично ничего странного в этом не вижу, у них ведь даже дети есть, – снова не дал договорить матери Макс. – Я недавно интервью брал у сорокалетней тренерши по лёгкой атлетике, так она вышла замуж за своего воспитанника, а ему двадцать. Жизненная история, мам. Любви, как говорят, все возрасты покорны.

– Ох, и работа у тебя, сынок, с такой работой нахватаешься такой грязи, что не отмоешься потом. Ну, да, Москва, туда всё дерьмо со всей России съезжается за перспективами, которых нет на периферии, – вздохнула Виктория Николаевна.

– Мам, я тоже дерьмо? – обиделся сын.

– Да при чём здесь ты? Я про этих, как их, ну, понаехавших извращенцев говорю. Весь телевизор ими забит.…

– Мам, а если бы я, например, встретил женщину старше себя?

– Так и знала. Поругался со своей бизнесменшей, всё, пошёл по рукам парень. Ну, давай, рассказывай, кто она на этот раз? – жёстко спросила Виктория Николаевна, словно перешла в психическую атаку.

– А я разве сказал, что у меня кто-то есть, я чисто гипотетически…

– Ага, гипотетически, то про Макрона, то про тренершу свою сорокалетнюю, издалека зашёл. Ты мать не обманешь. Не хочешь говорить, скоро отец придёт. С ним про этих педофилок потолкуешь, – голосом, полным обиды, проговорила мама, убирая пустую посуду со стола.

– Насмешила, мам. Педофилки! Не могу-у! – раскатисто рассмеялся Максим.

Отец Владимир Алексеевич Гущин приехал ближе к вечеру, когда разогревшее портовые крыши солнце скользнуло вдоль берега моря и закатилось за порозовевший на западе горизонт. По-мужски коротко обнялись. Отец достал из холодильника бутылку водки.

– Не научился пить? – спросил сурово. Максим отрицательно покачал головой, отец, одобряюще кивнув, убрал бутылку обратно. – Так сказать, на побывку?

– На месяц, чуть меньше.

– Чем заниматься думаешь?

– Отдохну немного, – задумался Максим. – А потом хочу одну тему здесь в разработку взять. Школьный друг подкинул записку, написанную школьниками ещё при СССР. Представляешь, босяки, запечатали её в бутылку и кинули в залив. Кто-то выловил и сохранил до наших дней. Появилась идея найти авторов записки и сделать крутой такой материал об их нынешней жизни. Кстати, ещё даже не изучил бумаженцию. – Макс с гордостью достал из файла пожелтевший листок с выцветшей записью.

– Так, подожди, здесь написано: «город Вольный», – бережно прочитав протянутую бумагу, одёрнул довольно улыбающегося сына Владимир Алексеевич. – Ты представляешь, где это?

– Какой ещё Вольный? – нахмурился Максим. – Разве не Таганрог?

– На, сам почитай.

Максим принял записку и внимательно пробежал по нескольким написанным разными почерками строкам. В конце прочитал: «г. Вольный, СШ№7 имени В.И.Ленина, 10-а, 1978 г.»

– Ни фига себе! И как туда ехать? – озабоченно возмутился Максим.

– А никак! Не ходють туды поезда, и автобусы тоже. Как в страну дураков, поэтому Буратино в неё пешком ходил, – саркастически отрезал отец. – Раньше, при Союзе, был прямой рейс, пару проходящих – на Ворошиловград, Северодонецк – тоже катались, а сейчас всё, другое государство. Через Ростов только, с пересадкой. Но там война. Оно тебе надо?

– Вот, чёрт, – скривился Максим. – Хотя с другой стороны есть какой-то в этом свой шарм. Репортаж из зоны боевых действий. Может, шеф поведётся на хорошую тему, раскошелится командировочными?

– Да прекрати ты, – басом протянул отец. – Это тебе что, игрушки? Люди рассказывают, что там всех подряд мужиков хватают и на фронт, окопы рыть.

– Да я ещё никуда не еду, но тема интересная, – с нотой возмущенного разочарования и надрывом выдавил из себя Максим. – Вот бы реально узнать и описать всю историю возникновения, написания этой записки, и понять, как она могла попасть к нам в залив.

– Как? Как? – перекривил сына отец. – Каком кверху. Миус берёт своё начало где-то под Дебальцево, это на трассе Ростов-Харьков, представляешь? Далековато будет.

– Ну, Москва дальше.

– Москву не бомбят.

– А Вольный это разве передовая?

– Ух, ты какой умный стал – передовая, тыловая! Там военное положение, и этим всё сказано. После войны напишешь свою историю. Да и в Таганроге я здесь тебе столько тем найду, не переваришь.

Неодобрительно слушавшая мужской разговор Виктория Николаевна выдержала свою паузу и тихо вставила:

– А у меня в Вольном подруга жила. Её туда давно ещё, в восьмидесятые годы, наверное, командировали на какой-то завод, филиал нашего, таганрогского. Так Машка поработала на нём немного, а потом удивила всех, представьте, замуж за шахтёра вышла. И осталась там. Я на свадьбу ездила, ох и гуляют эти шахтёры, скажу я вам, мальчики! Еле выжила. А после того как-то разошлись у нас с подругой пути-дорожки. Она приезжала поначалу к родителям, потом похоронила их и пропала в своём Вольном. Но адрес у меня где-то записан. Я не сторонница того, чтобы ты, Максим, туда ехал, но если пошлют, то Машу надо разыскать. Я ж не знаю, как у вас там, в Москве. Начальству ж виднее.

– Мать, помолчи, – перебил Владимир Алексеевич.– Не начальству решать – подставлять человеку голову под снаряды или нет. Давай так, сынок, пока отдыхай. Поможешь тут мне немного с крышей, а потом будет видно. Может, эта твоя тема с запиской сама отпадёт, как никому не нужная.

Максим жадно выпил холодный чай и, нахмурившись, отодвинулся в угол кухни. Он был опечален тем, что поиск героев записки осложнён большим расстоянием, непонятной логистикой, ещё и необходимостью ехать в зону боевых действий. Впрочем, он всё равно решил для себя обязательно связаться с Арсением Викторовичем и попросить его благословения на написание материала о послании в бутылке.

Как только все церемонии родительско- сыновней встречи закончились, Максим уединился в спальне и набрал шефа.

– О, рад слышать, тебя Макс. Нормально ли доехал? Как погода на Юге России? – отозвался Арсений Викторович. Максим поприветствовал директора и вкратце изложил ему суть и сюжет предполагаемой авантюры с запиской. На что услышал чеканистое: «Нет!»

– А почему? – растерянно спросил Максим.

– Я должен ещё раз повторять то, что многократно объявлял, в том числе и в твоём присутствии? – тяжело дыша, ответил Арсений Викторович, Макс даже представил его насупившееся похолодевшее лицо. – Хорошо. Я повторю индивидуально для тебя. Для нас нет этой территории. Для нас нет этой войны. Для нас нет этих людей, которые там воюют или пишут записки. Для нас нет беженцев или пострадавших, как бы жалко их не было. Это не Россия, это не наши граждане, это не наша тема и не наше поле для деятельности. И не будет нашей, даже, если меня об этом попросит лично президент. О какой командировке может быть речь? Я понятно объяснил? Тогда конец связи, много дел. Набирайся сил и не отвлекайся на всякую ерунду.

– С ума сойти! – воскликнул Максим, отчаянно бросив на кровать свой телефон. – Вот это поговорили. Как будто ноги вытер. В душу плюнул. Сволочь! Мучитель!

Каким-то неведомым ему чувством Максим в этот момент вдруг ощутил и отвращение к своему начальнику, и свою незримую причастность к странному добровольцу Сане, к неоднозначным словам Серёги Першина об одной с Украиной стране. Ведь действительно, государства разные, а страна одна. И у мамы есть подруга юности за ленточкой, которую она выдавала замуж в Вольном. И мама Серёги –полтавчанка. Подумав о ней, Максим вдруг вспомнил этот высокий разрез красного халата и глубоко проникающий немного лукавый зелёный взгляд.

«Да что же это такое? Неужели влюбился в мамочку?» – внутренне одёрнул себя Максим, но справиться с нарастающем волнением при воспоминании о понравившейся ему намного старшей женщине был не в состоянии.

Первый день отпуска снова начался с мыслей о матери Сергея Першина. Фантазии до приятной ломоты в груди бродили как засахарившиеся сладкие ягоды, баламутили засорённое воспоминаниями сознание, и не отпускали.

« Какая у нас с ней разница? Как бы она меня приняла, явись я к ней без приглашения? И как бы к этому отнёсся Серёга? Впрочем, он живёт далеко, и знать об этом ему вовсе не обязательно. Мало ли, с какой просьбой я могу обратиться к его матери. Имею ведь право, мы взрослые самостоятельные люди. Отца у Серёги нет – это точно, он погиб ещё в его детстве, но вдруг есть ухажёр, любовник? Господи, а ведь я о ней ничего не знаю, ни где она работает, ни даже как её зовут», – перебирал в голове вопросы Максим, напряжённо мечась по спальне то в одну, то в другую сторону.

Наконец, в этом жужжащем рое дум вызрело смелое и кажущееся безумным решение – купить цветы, шампанское и явиться к Першиной, прямо сказав ей, что она свела его с ума с первого взгляда. И пусть эта манящая всем своим утончённым существом возрастная красавица принимает решение – пустить его в своё жилище или навсегда закрыть дверь. В конце концов, никто ничего не теряет.