Сергей Вологодский – Позывной "Айтишник" (страница 4)
Глава 4.
Ночь после изматывающего разговора с родителями была долгой и мучительной. Алексей почти не спал, ворочаясь в постели. Слова мамы, ее беззвучные слезы, тяжелое, глухое молчание отца — все это стояло перед глазами, давило на грудь невидимым грузом. Он понимал, какой невыносимой болью отозвалось его решение в их сердцах, возможно, самой сильной болью, которую они когда-либо испытывали. Но та странная, почти холодная решимость, которая охватила его накануне, никуда не делась. Она сидела где-то глубоко внутри, как натянутая до предела стальная струна.
Утро выдалось серым и неприветливым, полностью соответствуя позднему ноябрю за окном. В доме стояла непривычная, звенящая тишина. Не было ни привычного аромата маминого кофе, ни обычного утреннего шума на кухне. Родители, очевидно, уже встали, но, казалось, намеренно прятались где-то в других комнатах, избегая встречи. Алексей оделся, чувствуя себя чужим в собственной комнате. Каждый предмет — письменный стол, старая кровать, книжные полки — казался безмолвным укором, напоминанием о прошлой, такой понятной и безопасной жизни, от которой он теперь сознательно отказывался.
Он вышел на кухню. Мама сидела за столом спиной к нему и отрешённо смотрела в запотевшее окно. Отец стоял у плиты и медленно наливал себе кофе — крайне редкое зрелище, обычно этим занималась мама.
– Доброе утро, – тихо сказал Алексей, нарушая гнетущую тишину.
Мама вздрогнула, как от резкого звука, но не обернулась сразу. Отец лишь тяжело кивнул, не поднимая глаз. Атмосфера была напряжённой, наэлектризованной невысказанными словами и затаённой болью.
– Мам... Пап... – начал Алексей, чувствуя, как неловкость сдавливает ему горло. – Я... Я пойду.
Мама медленно, с видимым усилием повернулась к нему. Ее лицо опухло от слез, глаза были красными и полными бесконечного горя.
– Ты... Ты всё равно идёшь? – Её голос был слабым, едва слышным, как шёпот ветра.
– Да, мам. – Алексей подошёл к ней и осторожно взял её за холодную руку. – Мне нужно.
– Куда же ты, сынок... – простонала она, и новые слёзы хлынули по её щекам. – Останься! Ну, пожалуйста! Умоляю!
– Ольга, – строго, но с глубокой усталостью в голосе сказал отец, подходя к столу с двумя кружками дымящегося кофе. Одну он поставил перед матерью, другую – перед Алексеем. – Он решил. Это его... выбор.
– Это не его дело! – резко перебила мама, вырывая руку из его. – Его дело – ЖИТЬ! Здесь! С нами! Делать свою работу! Строить свою жизнь, а не...
– Мам, пожалуйста... – Алексей почувствовал, как от ее слов и боли, которую он видел в ее глазах, внутри всё болезненно сжалось.
— Леша... — Отец сел напротив, его взгляд был тяжелым и прямым. — Ты все обдумал? Взвесил? Это не просто порыв?
Алексей сделал глоток кофе. Горький, как и этот разговор.
— Я не спал всю ночь, пап. Это не эмоции. Я точно знаю — так надо.
Отец долго смотрел на него, потом опустил глаза и тяжело вздохнул.
— Ладно... Иди. Но... — Голос дрогнул. — Будь осторожен. Очень. И звони. Как только сможешь.
— Хорошо, пап.
Облегчение, смешанное с виной, сдавило грудь.
Мать молча стояла у окна, будто не решаясь обернуться. Он подошел, обнял ее. Она замерла на секунду, а потом вцепилась в него, тихо всхлипывая.
— Береги себя, сынок... — прошептала она в его плечо. — Пожалуйста...
— Обещаю, мам.
Сборы заняли минуты. Паспорт, военный билет, ручка — все уже лежало в рюкзаке. На пороге он обернулся. Родители сидели за столом, тесно прижавшись друг к другу, пальцы переплетены. Он не видел их такими... потерянными — никогда.
Ноябрь встретил его колючим ветром. Дорога до военкомата была знакомой, но сегодня все казалось чужим. Те же улицы, те же магазины, та же толпа, спешащая по своим делам. Но теперь он шел мимо них, будто уже отделенный незримой чертой. Их обыденность — работа, покупки, смех — резала, как упрек.
Военкомат оказался обычной серой коробкой: облупившаяся штукатурка, деревянные рамы, потрескавшиеся ступени. На крыльце курили несколько мужчин — кто-то молодой, кто-то постарше. Над входом красовался свежий баннер с буквой Zи лозунгом: «Служи Отечеству!» Слишком пафосно. Не так, как в его ночных мыслях.
Внутри пахло сыростью, пылью и хлоркой. Холл был забит людьми: мужчины в камуфляже, женщины с покрасневшими глазами, чиновники в гражданском. Где-то спорили, где-то плакали, где-то равнодушно заполняли бумаги. Очереди тянулись к окошкам и кабинетам, двигаясь с привычной бюрократической медлительностью.
Алексей замер в дверях, ослепленный резким светом люминесцентных ламп. Куда идти? Вокруг — какофония голосов, скрип стульев, шарканье ног. Он сделал шаг, потом другой, словно продираясь сквозь невидимую паутину бюрократии.
"Приёмная" табличка висела криво, будто вот-вот отвалится. За стеклом, в облаке сигаретного дыма и пыли, сидела женщина лет шестидесяти. Лицо — как топографическая карта жизненных невзгод.
— Здравствуйте... — голос Алексея прозвучал неестественно громко. — Я... насчёт контракта.
Женщина подняла глаза. Взгляд — тусклый, как экран старого телевизора.
— Контрактник? — протянула она, будто это было диагнозом. — Билет военный есть?
Пальцы слегка дрожали, когда он доставал документы. Папка оказалась влажной от ладонного пота.
— Лейтенант запаса... — она бубнила себе под нос, листая страницы. — Связист. Кафедра военная?
— Да.
— 105 кабинет. Второй этаж. — Женщина ткнула пальцем куда-то вверх, даже не взглянув на него. — Там разберутся.
Лестница скрипела под ногами, словно предостерегая. Второй этаж встретил его коридором-ловушкой: низкие потолки, стены цвета больничной каши, двери с облезлыми номерами. Воздух — спёртый, с привкусом плесени и чужого страха.
У кабинета 105 — живая очередь. Четыре человека, четыре судьбы: паренёк, почти мальчик, грызёт ноготь до крови; мужик под сорок — лицо как будто вырезано из дуба топором; двое постарше — сидят, словно на похоронах, только без гроба.
Алексей пристроился на краешке скамьи. Тишина висела плотная. Только часы где-то тикали, отсчитывая секунды до неизвестности.
Дверь распахнулась с таким скрипом, будто её не открывали со времён Чечни.
— Алексеев! — рявкнул мужчина в штатском, но с выправкой кадрового офицера. Голос — как удар прикладом по льду.
— Я! — Алексей резко поднялся, стул скрипнул по линолеуму.
Кабинет встретил его удушающей теснотой. Горы папок на подоконнике. Пыльный системный блок под столом. Женщина с уставшим лицом стучала по клавиатуре, будто отбивала морзянку.
— Присаживайтесь, лейтенант. — Майор Петров жестом указал на стул. Бритвенная полоска на виске, мундир с идеальными стрелками. — По контракту?
— Да.
— Документы.
Алексей протянул папку. Ладони влажные.
— Алексеев Алексей Игоревич... 1999 года. — Майор щёлкнул языком. — Кафедра. Специальность?
— Связист.
— Так. — Карандаш постукивал по столу. — Возраст не призывной, категория «запас». Почему?
Тон был ровным, как ЭКГ у мертвеца. Алексей выдавил заученную речь: про долг, про то, что не может стоять в стороне. Майор кивал, но в глазах — та же пустота, что в мониторе у секретарши.
— Гражданская специальность?
— IT. Поддержка сайтов.
— Здесь вам не серверы перезагружать. — Уголок рта дёрнулся. — Но связисты нужны.
Бланк лёг перед ним как обвинительный акт.
Пункт 17: Члены семьи военнослужащего.
Ручка дрожала на букве «О» в слове «отец». Где-то за стеной хлопнула дверь. Кто-то закричал: «Следующий!»
Медкомиссия оказалась странным спектаклем, где каждый играл свою роль. Алексей переходил из кабинета в кабинет, как товар на конвейере.
— Жалобы есть? — хирург задавал вопрос, уткнувшись в бумаги. Его руки пахли спиртом и усталостью.
— Нет.
— Годен. Следующий!
Штамп опустился на бланк с глухим стуком. Терапевт, женщина с синяками под глазами, даже не попросила снять свитер.
— Дышите. Не дышите. — Ее стетоскоп был ледяным. — Годен.
За пятнадцать минут его жизнь перевернулась. Пятнадцать минут между «было» и «будет». В коридоре сидели такие же, как он, — одни курили, другие молча смотрели в стену. Кто-то нервно теребил края бланка.