Сергей Волков – Журналистские ракушки (страница 7)
– Да какая разница, – отвечает режиссер, – какая была эта коммуна – парижская, калужская. Главное, чтоб баба голая стояла на баррикаде. А баба голая и есть то самое главное. Но мы нашу бабу задрапируем. Мы ей рюшечки навешаем, вуалью закроем. Пусть зритель мучается, ведь под вуалью скрывается красивое тело. Теперь вопрос – кто будет бабу играть? У нас ведь Тобольский театр. Настоящих баб нет.
Зрительское молчание.
– Ладно, – говорит режиссер, – бабу я назначу волевым решением. Протокол читается далее занудным голосом.
Оказывается, в драме участвуют прокурор, судья и адвокат. И все это серьезно.
– Занудство возрастает. Всех снова тошнит. У нас проблема выбрать прокурора, – продолжает режиссер. – Он косой. И физически, и натурально. Прокурор перед заседанием хлопнул полбутылки коньяка без закуски. И полбутылки принес с собой. А еще в него в детстве кто-то из рогатки сливовой косточкой стрельнул. Попала прямо в глаз.
– Суть дела! Суть драмы! Суть пьесы! – начали доноситься из зала возгласы. – Как говаривал Фёдор Михайлович Достоевский, ближе к телу. В чём драма? Кто терпила? Насколько грабанули и что ломанули?
– Терпила – силовик. Он типа околоточный. Такими раньше детей пугали. Но это было в прошлом веке.
– А какой он по национальности?
– Национальности не трогать! Мы все одной национальности – от Адама и Евы.
– Так и скажите, что он еврей.
– Ходит такой околоточный по квартирам, людей пугает… Вот решил он проверить паспортный режим. А было это в святой день, то ли 9, то ли 21 января 1818 года.
– Да не было такого праздника в 1818-м!
– А вы много знаете! Думаете, это было в 1712? – возмутился режиссер. – Наш околоточный очень ответственный. Он считает, что надо знать, что творится в его околотке. А если он не знает свой околоток, то зря ест хлеб. Так было заведено в их семье – никому нельзя зря есть хлеб. Он с детства усвоил: кто не работает, тот не ест. А есть в детстве хотелось всегда. Но самое главное – надо заставить себя, чтобы и работать хотелось утром, днем и вечером. Так вот, в этот день околоточный зашел в маленький домик. И вдруг находка – у гражданки Луковой живет сожитель непрописанный. «Надо все запротоколировать, – решает околоточный, – и вывести сожителя и сожительницу на чистую воду». И тут наступает момент истины. Вдруг к сожительнице приходит эта незарегистрированная личность, и надо сказать, – говорит режиссер, – что личность в очень большом подпитии. Приходит как к себе домой. Тут надо выбрать хорошего артиста. Кто может играть бухого человека, выпив стакан воды? В реквизите горячительные напитки не предусмотрены.
– Да с воды даже нос не покраснеет! – раздается голос из зала. – А тут еще чудить надо. На такую роль согласится только дурак, у которого уши холодные.
– Эх, забухать бы на сцене…
– Разберемся.
– А зрителям бухать можно? Мы достанем…
– Итак, сцена номер три. Мы почти подходим к кульминации. Сейчас появится иллюминация и будет крупными буквами написано «В лесу родилась елочка». Околоточный составляет протокол. Он не знает, что он уже терпила. Вот так живет человек и не знает, что терпила. Другой, бухой, не знает, что он играет главную роль. В общем, получается: раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять. «Вот подпишите протокол, что вы живете не в своей квартире», – говорит околоточный. Тут необходима серьезность одного и другого. Обвиняемый берет протокол, читает и подписывает. Загорается надпись «В лесу родилась елочка». Это так подписан протокол. Околоточный орет благим матом: «Вы испортили государственный бланк! Вы за это ответите!» Тут околоточный становится явным терпилой – его поворачивают, загибают и дают мощного пенделя. Сцена ужасна. Околоточный вылетает пулей, забыв и шинельку, и кепочку. Он бежит за подмогой. Опускаем действия околоточного и подмоги и сразу переносимся в зал, где проходит судебный процесс. Тут включается снова занудный голос и зачитывается протокол: «Всем встать!». Здесь надо обратить внимание на кивал. Они подписывают протокол, и судьба нашего товарища решена. Еще раз повторяю, занудным голосом читается приговор городского народного суда: «Растакой-то Республики в отношении бывшего гражданина определяется расстрелять! Расстрелять на месте! Тут же в театре. Расстрелять из рогатки мелкими камушками типа гальки. Поясняю, галька – это не имя, а гладкие камни, обласканные морем. Скоро занавес, а расстрел уже начался. Пока звучит торжественная музыка, все думают о гальке. И зрители, уходя, думают: «Как хорошо на гальке». В конце я хочу сказать, когда есть такие драматические произведения, наш театр будет жить вечно!
– Вечная ему память. Аминь.
– Ты о ком? О расстрелянном?
– Об околоточном.
Сияет надпись «В лесу родилась ёлочка». Занавес. На нем надпись: «В лесу родилась ёлочка. Зелёная была».
Четвёртая власть
Фельетон, а может, быль
Существует какое-то неописанное мнение, а может, это аксиома или постулат, что, мол, журналисты – это четвертая власть державы. Кто это придумал, нам не выяснить. Так же, как не выяснить, кто придумал ложку и вилку.
В Китае, кстати, до этих столовых приборов не додумались и поглощают пищу при помощи палочек. Древние народы майя не могли придумать даже колеса. Как они поглощали пищу, неизвестно. Думаю, просто руками. Это вкусно, но, говорят, не гигиенично. Впрочем, слово «гигиена» – это уже наследие цивилизации. И надо сказать, чем выше цивилизация, тем меньше настоящей гигиены.
Так вот, о власти. Существует первая, вторая, третья – законодательная, исполнительная, судебная. А уж пресса, ТВ и радио – это четвертая власть. Я бы в такое поверил, если бы не случай, который мне рассказал Николай Иванович.
Николай Иванович – опытный журналист. Более полувека он рассказывал о славных жителях одной страны, которые трудились от съезда к съезду, как говорится, засучив рукава. Далее – его рассказ.
«Иду как-то по улице, морозяка за сорок, взял бутылку в магазине и направился к другу – надо было срочно отметить 300-летие граненого стакана. Кстати, ни майя, ни славяне, ни китайцы не могли придумать граненый стакан. Всё из кубков пили, да и из ковшей, а то и просто хлебали из кувшинов. Варвары, что сказать. Однако некоторые варвары вино водой разбавляли.
Так вот, иду, значит, и предвкушаю, как окажусь в теплом общежитии, как начнем праздновать. И тут меня кто-то окликает по имени-отчеству. Оглядываюсь – старушка, эдакий божий одуванчик. На вид приближается где-то к стольнику. Как-то неудобно, она меня знает, а я её не помню.
– Не узнаете? – спрашивает.
Я неуверенно киваю головой, но делаю вид, что сейчас вспомню.
– Да это я! – и называет космическую фамилию.
– Боже мой, Нина Ивановна, кто же вас забудет? Эх, какая у вас трудовая книжка. В ней, как сейчас вижу, единственная подпись: ГУЛАГ, принята на работу в качестве секретаря. Эх, Нина Ивановна, жалко, что отказались тогда от нашей встречи. Какая передача пропала. Может, сейчас согласитесь?
А Нина Ивановна начинает быстро рассказывать свою биографию. На улице минус 40. Она говорит о своем возрасте с юмором – мол, ей 15. Выдерживает мхатовскую паузу и добавляет: «15 до 100».
– Дети, муж где-то в прошлом. Одних уже нет, а те далече. Вот живу в общежитии, дали комнатку (сейчас их называют студиями. –
Тут же она вспоминает отца – он был на Финской, а вот с Великой Отечественной не вернулся. Мать в колхозе работала за трудодни.
– А я старшая, поднимала четырёх братьев. Потом они работали в самом ГУЛАГе. А там ведь не сахар. И внутри ГУ-ЛАГа мёдом не мажут. Сидельцы хоть знают, что выйдут, надеются на лучшее. Мы же работали с ужасом. Думали, а вдруг ГУЛАГа не станет, где же мы будем работать?
– Чем же вам помочь? Чувствую, что у вас не все гладко. Да и родственников никого не осталось.
– Да не надо мне никого! И из вашего брата с камерами к себе не пущу, тем более этих, – и Нина Ивановна кивнула в сторону городской администрации. – Ну что, замерзли? А я высказалась, и как-то легче стало…
Спустя какое-то время решил я сходить без спроса Нины Ивановны в администрацию и походатайствовать о старушке. Как-то нехорошо получается – прошла такой путь, а век коротает в комнате, где дворники хранили веники.
Записался я на прием к мэру. Раньше, в двадцатом веке, было проще, а сейчас надо записываться. Может, даже резюме прислать.
В общем, три дня меня «мариновали» в приемной. Наконец, запустили в главе. А там меня приняли сразу три человека: сам мэр и два пресс-секретаря. Умнейшие люди.
Чувствую, обстановка какая-то недобрая. А они ведь знают, что я пришел походатайствовать о женщине, сотруднице ГУЛАГа. Встретили меня прямо в штыки.
– А у вас от нее доверенность есть, что вы пришли от ее имени? И бумага, что у нее с квартирой плохо?
– Да нет у меня никакой доверенности! Я пришел просто по-человечески рассказать, посоветоваться.
– Нет, вы что-то лукавите. Наверное, хотите выбить ей квартиру, а потом ее и поиметь. Лукавите вы, Николай Иванович. Дайте нам ее адресок, мы сами с ней свяжемся и обо всем позаботимся.