Сергей Волков – Жили были семеро (страница 6)
А вот наша классная решила избрать одну девочку старостой, примерную девочку. И утром мне как снег на голову – переизбрали. Я принял это спокойно и хожу гордый, но осадок остался. Но самое главное, это сессия. Вот и звонок. Пойдем и узнаем, как судьба нашего студента.
Сказали: сделаем, как решит коллектив. Мы решили бороться, чтобы нашего Иванушку не пнули.
У нас сейчас проходит семинар по литературоведению. Разбираем художественные произведения, ищем связь с политикой. «Ты помнишь, чудное мгновение, передо мной явилась ты».
Так и хочется поставить вопрос: какова партийность произведения Пушкина?
Ну, пока все. Пиши немедля. Писал на коленях, поэтому криво.
Солдат советской журналистики
№ 3
23.11.1964
Привет, пысьменник!
Все обвинения прошлого письма прошу считать недействительными. Об Иванушке у нас было групповое собрание на кафедре. Правда, сначала разобрались в деталях со всей группой. Просклоняли меня. Ну, в общем, свержение со старосты, за опоздания и прочие греховодные дела. А потом приступили к главному вопросу.
Встает завкафедрой Марфа Петровна. У нее есть такая привычка, набросает тезисы выступления и говорит, изредка заглядывая в них. Говорит, ни на кого не глядя. А левой рукой над своими бумажками дирижирует. Закончила мысль, осторожно прикоснется к бумагам и снова продолжает. «Сейчас я не могу умолчать о позорном поступке эээээ, произошедшем в вашей группе. О поступке, позорящем не только эээээ, но и весь наш университет». Прикоснулась к своим священным бумагам. «Надо серьезно разобраться в вашем вопросе».
Чтобы ты яснее понял ее облик, могу сказать, что она похожа на худой синий чулок – в очках, где‐то начала 19 века. Потом выясняется, она это сказала не для того, чтобы разобраться, а потому что она не может умолчать. В группе, как всегда, два лагеря.
Лаборантка Чучина и еще один латинист. Председателем собрания избрали Валю Паршину, она у нас комсорг. Итак, продолжим. Кому сочувствует наша классная?
«Прочитав письмо, я заколебалась. Я не знаю: что делать? Гнать или не гнать?» На слове «гнать» она сделала большое ударение.
И вот выступает Нелли Алексеева. Дрожит, чуть не плачет.
«Как он мог написать такое о девочках! Такие слова о нас. Мне теперь противно с Иванушкой быть в одной группе. Я таких мерзостей не ожидала». И говорит искренне и убедительно. Такая девочка в будущем выбьется в отличники. И вот встает Ленка Жмакова, – этакий колобок.
«Он меня в колхозе даже Ленкой не называл, а тут такое». И она шмыгает носом. И, как говорится, «ревет в натуральную». И продолжает: «Вы знаете, я вообще нервная». Публика ее просит успокоиться. Это такая девочка, которая умеет сделать себе настроение, а потом убедить во всем остальных. И попробуй переубедить, что это не от чистого сердца.
А Иванушка сидит и подпрыгивает. Поднимает руку: «Можно я скажу?» Но ему никто не дает сказать слово. Видно, дадут слово в последнем случае. Я сижу на этом собрании и до того наэлектризован, что колени и руки трясутся. Чтобы не показать тряску, держусь за стул. Сижу и думаю, пусть все выскажутся. А я потом.
Ну, глупейшее письмо, бравада, мелкое пижонство. А они все говорят, что это мелкая душонка. И вообще он двуликий. И вот встает некая Галя. Она довольно обосновано порицает Иванушку: «Гнать его, да и все!» Дают слово мне. У меня трясется челюсть. Никто не заступился за него. Начинаю умную свою речь: «Давайте разберемся. Перед нами пошлейший поступок с двух сторон. Один написал, другие прочитали и переслали». Сначала я разгромил Иванушкино письмо, а потом говорил, что Иванушка ведь хороший, а письмо – это маска. И писал он ведь не в деканат, а своему другу. «Давайте разберемся». Слушают молча. Думаю, надо приступить к наказанию.
Начали выступать и девочки, уже за Иванушку. Но выступают в таком духе: «Я, наверное, еще не знаю жизни, ничего не видела в жизни», но им‐то по 18–19. Так вот, Иванушку можно перевоспитать. «Выгонять не надо. В какой еще он коллектив попадет? И вдруг покатится вниз».
Выступает наша классная и делает заумный ход.
«Есть еще случай на историческом факультете: ходит, ходит одна девочка – исторический факультет. И вдруг у нее история – ребенок. А потом все грехи на нее. А виноват‐то кто? Вот такой, который сидит как Иванушка и посмеивается».
Это всех развеселило. Все представили себе девушку с ребенком.
Выступил сухой латинист. У него одно только: «Выгнать!» Выступает лаборантка. Ни с того ни с сего: «Я мать двоих детей». Может, они у нее тоже от такого Иванушки. Мать двоих детей тоже за то, чтобы выгнать. Дело дошло до голосования. Голосовали, голосовали: 19 – выгнать, 6 – против. Классная видит, что группа вразнобой пошла. Голосуйте, не голосуйте, а деканат сам решит.
А вот теперь новое действие. Приходят старшие девочки. Это с третьего курса. Возмущаются.
– Да вы не дорожите честью кафедры! – Тут я сорвался на крик.
– Кафедра, кафедра, а человека не видите? Как‐то вы, девушка, некрасиво выглядите. – Серьезно сказал, а она подумала, что речь идет о ее физической красоте. Но и потихонечку третьекурсницы ушли. Вот такие дела.
А деканат мочит настойчиво и подогревает страсти. Все равно выгонят. Иванушка уже советуется: забирать документы и что‐то надо делать. И вот Иванушка приходит и приносит приказ об отчислении. Ему сказали: «Можете быть свободны». А как же решение группы? Я тут написал одну вещь про собрание. Посылаю тебе черновик. Некогда переписать. Почитай. И вышли в деканат, но не пиши, кто тебе прислал.
А в учебное время сидим в научке, достаем редкое: Хлебников, Пастернак.
Сегодня снова было ЛИТО, разбирали Юркины стихи, Витькины, ничего ценного. К мелочам придираются, пытаются что‐то сказать, да ничего не получается. А чтобы у нас получалось, мы сходили на «Гамлета». Может, и у нас появится свой Шекспир. А где же взять при нашей партийной жизни короля и прочих?
В воскресенье ездил домой, хотел подписаться на Эренбурга и Фейхтвангера.
Но увы! А насчет десятитомника Гоголя и философов – в букинистическом сейчас нет. Как появятся, оставят. По математике раскупили. Все увлеклись математикой.
Ты обещал прислать лекцию о Жан-Поле Сартре. Пришли. А еще лучше посмотри трубку курительную. Буду косить «а-ля Эренбург or Федин». Насчет финансов, видно, придется перейти на заочное и устроиться где‐нибудь в библиотеку, или на радио, или телевидение, или в какой‐нибудь многотиражке.
Погода у нас необычная для Сибири. Нужен мороз, а тут дождь.
Ты что‐то пишешь? Как закончишь, то не обойди нас.
Вероника цветет от твоего привета. Но я дословно не сказал, как ты ее вспоминаешь. А Летов молчит, его все начали уважать, хотя видно, наука ему не идет. Обычное явление. Трудолюбивые везде полезны.
P. S. Марки с твоих конвертов какие‐то гады оторвали. Ругался с вахтершей. Спрашиваю, для чего вас здесь держат? Ну, пока.
Молодой солдат советской журналистики
№ 4
27.02.1965
Здоровеньки булы, пысьменник!
Извини, что долго не писал. Теперь у тебя будет совсем другая тема. Я устраивал свою молодую поломатую жизнь. Тебе, конечно, уже сообщили доброходы, что меня пнули из универа. Все подсчитали точно. У меня 200 часов прогулов. Я не очень расстраивался и сейчас устроился на телестудию в детскую редакцию. Люди подобрались милы и добрые. Особенно нравится старший редактор Валерия Ильинична, чуть ли не Владимира Ильинична. А по фамилии Арматурова.
Пишу ее фамилию, потому что думаю, скоро на телевидении будет демонстрироваться ее фильм «Девочка и солнце». И на солнце нельзя смотреть, и на девочек тоже. В своей редакции я сделал уже несколько больших передач. У нас на телевидении передача считается 15 минут, а у меня передача заняла академический час – 40 минут.
Как ты знаешь, я утверждал, что журналистская работа – это проституточная, но в детской редакции можно делать художественные вещи. Какая проституция в детском возрасте?
Но одно плохо, что без образования не очень уважают. И некоторые смотрят на таких, как я, с пренебрежением. Например, как наш шеф. Его у нас называют администратор. Но в дальнейшем я думаю поступать на факультет журналистики с телевизионным уклоном и обязательно в Ломоносовку. Ты не знаешь, как там у них с конкурсом? А куда ты подал свое творение? Оно уже доехало до кинематографа? Сообщи. И что‐нибудь посоветуй.
Будь здоров!
За сим кланяюсь.
Молодой советский солдат детской журналистики.
№ 5
23.10.1965 (окаянного)
Привет, пысьменник!
Ты уж извини за такое свинство и одновременно рыбье молчание. О делах мне известных. Кого надо, того и пнули. Иванушка перебрался в Иркутск. Скоро пришлет письмо, все ждут, как у него дела. Мы в этот раз от колхоза отвертелись. Юрка работает на телевидении. Совмещает со строительством общаги. Чарли Поинт принес справку, Леха втерся в местную студенческую прессу. Хочет там работать постоянно. А я лето провел бездарно. То в редакции на ТВ, ездил снимал пионерские лагеря, старался, рвал подметки.
А в августе вызывает шеф: «Ну как ты там со своим университетом?» Думаю восстановиться.
– Когда?
– Скоро.
Смотрим друг на друга, а он и говорит вдруг: «Вот придет сюда человек с образованием, и мне придется тебе по «шапке» дать». «Друг называется», – подумал я.