Сергей Волков – Второй кубанский поход и освобождение Северного Кавказа. Том 6 (страница 121)
Одобрив решение о перемене позиции, он сам вызвался прислать наш передок и умчался обратно в станицу. Но мы, не теряя времени, ведем интенсивный огонь по цепям противника.
Выстрелы чередуются спокойно и четко, каждый хорошо знает свое дело. Становится жарко, сбрасываем шинели…
Доносится крик: «Пулемет слева!» Это кричат наши и показывают влево, но мы и сами заметили, орудие уже направлено в ту сторону.
Первый разрыв шрапнели – недолет. Второй – удачнее… Пулеметная тачанка повернула назад и помчалась. Шлем вдогонку третий снаряд. Пулеметной тачанки больше не видно.
Переносим огонь опять на цепи противника. Стрельбе мешает близость своих цепей.
Но вот сзади послышался лошадиный топот. Это мчится передок нашего орудия. Надо сниматься с позиции. Приготовились к прицепке орудия, но в тот момент, когда передок развернулся и подкатил к орудию и нам осталось только надеть хобот на шкворень передка, правая коренная падает как подкошенная, судорожно забившись и захрапевши, горло, шея и голова в крови! Чтобы прекратить мучения, командир орудия пристрелил ее из нагана, а оба подпоручика бросились освобождать из-под убитой лошади упряжь.
Это очень трудно сделать, тем более что коренная лошадь была очень грузной. Снять натянутые как струны постромки, вытащить упряжь и запрячь, вместо убитой, лошадь командира орудия – на все это нужно время.
Откатываем орудие в сторону от убитой лошади, чтобы дать возможность упряжке вновь заехать к орудию, а пока ведется перепряжка, открываем вновь огонь по цепям противника.
Я перетаскиваю снаряды и наши шинели на новое место и наблюдаю за упряжкой. Ее удалось как-то поставить в продольное положение к фронту. Это хорошо, так как уменьшает площадь поражения, но плохо то, что передняя правая лошадь стала чересчур нервничать: становится на дыбы и переступает постромки, видно, что чем-то напугана, а может быть, и ранена. Да и остальные лошади не стоят спокойно. Это и немудрено: наши цепи лежат почти на линии нашего орудия. Сказывается и присутствие убитой лошади.
Вижу, как один из подпоручиков отбежал в сторону, присел и начал перевязывать ногу, а потом заковылял в станицу. Через некоторое время другой – спешит к нам: в одной руке лоток со снарядами, а другая, окровавленная, поднята; бросает лоток, вынимает из кармана шинели полотенце, обматывает простреленную руку – ранение в ладонь – и скорым шагом направляется в станицу.
Стрельба наша продолжается. Уже можно стрелять «на картечь», так как нашей пехоты впереди нет: она отошла.
Орудийный щит надежно защищает нас от пуль. Нас пятеро при орудии и десятка два снарядов… Слева опять показывается пулемет… По приказанию командира орудия навожу в этом направлении. Даем выстрел, другой… И вдруг чувствую удар в носок правого сапога. Вижу там маленькое отверстие и кровь. Чувствую кровь в сапоге. Заявляю командиру орудия:
– Я ранен в ногу.
– Сможете сами дойти?
– Попробую.
Делаю пару шагов, но тут же приседаю от резкой боли в подошве ноги… Неужели не дойду? Пробую ставить ступню на ребро. Больно, но терпеть можно, да и нужно. Ковыляю в станицу, иногда вприпрыжку на левой ноге… Остановился передохнуть у плетня первого дома. Двор большой – на весь квартал, большая часть его – под садом. В саду несколько наших пехотинцев и пулеметная двуколка.
Я оглянулся. У орудия копошатся трое, четвертого не видно. Продолжают стрелять… Кого же это нет? Ага, нет «папаши»! Убит? Так где же труп? Правда, его трудно обнаружить среди разбросанных шинелей, кустиков бурьяна, молочая, и я, напрягая зрение, никак не могу найти! Ломаю голову, стараясь понять, почему не отходят, сняв замок с орудия? Ведь наши цепи все отступают и отступают, а отдельные бойцы уже достигли станицы и залегли в садах…
Где-то впереди справа застучал пулемет…
Ноющая боль в раненой ноге выводит из оцепенения, и я плетусь дальше. Сзади раздался орудийный выстрел… И еще.
Я не оглядываюсь, так как орудия уже не видно. Дохожу до угла, заворачиваю налево и тяжело валюсь на наваленные бревна.
…Орудийных выстрелов больше не слышно.
Недалеко стоит подвода. С нее спрыгнули две милосердные сестры и подбежали ко мне:
– Вы ранены?
– Да, в ногу…
Одна сестрица снимает сапог и ловко бросает его на подводу, другая быстро обтирает ступню и забинтовывает. Пуля попала в ступню. Разорвала подошву и вышла в пятку.
– Ждите нас, мы едем за ранеными и на обратном пути заберем вас, – сказала одна из сестер, и подвода уехала.
Нервничаю и непрерывно курю. Выстрел… Неужели из нашего орудия? Жду еще, но напрасно! Это был последний, погребальный!
Мои мысли там, с ними, у моего орудия. Что случилось?..
А там разыгралась драма, каких, конечно, в Гражданскую войну было много и какие были обычным явлением, но для меня она была тяжелым ударом, так как касалась лиц мне близких, с которыми долгое время делил и горе, и радость… Не зная еще ничего определенного, я ждал, что вот вдруг из-за угла появится кто-нибудь из тех троих, оставшихся.
Опять прострочил уже совсем близко пулемет, а через некоторое время из соседнего проулка появилась пулеметная двуколка и направилась в мою сторону. Рядом с ней шли офицер и солдат, другой солдат сидел на двуколке. Поравнявшись со мной, офицер крикнул:
– Что же вы сидите? Мы последние. Уходите!
Я объяснил ему, что жду подводу, и показал на раненую ногу.
– Может быть, вы разрешите мне сесть на двуколку? – спросил у него.
– О нет, дорогой! Ранена лошадь, а на двуколке уже сидит раненый.
– Ну, тогда разрешите хоть за двуколку держаться.
– Это, конечно, можно…
Я, ухватившись за край, заковылял рядом. Лошаденка еле плелась, на ее спине сочащаяся кровь. Недружелюбно думаю о сидящем на двуколке солдате: «Мог бы и идти, а я бы присел, ноги-то у него, наверно, не ранены». Спросил у офицера, не видел ли он орудия?
– Как же, конечно, видел. Я был сзади, видел, как около него возились двое и стреляли. Вот это герои!!! – ответил он с восхищением.
«Уж только двое», – подумал я и опять спросил:
– Почему же они не отступали, как по-вашему?
Офицер пожал плечами:
– Я вел стрельбу вправо, поэтому насчет орудия сказать ничего не могу, был занят своим делом.
Голову сверлит мысль: «Что могло случиться?» Может быть, у них был тяжелораненый и его не хотели бросить или ждали, что наши перейдут в контратаку? Все может быть, кто знает? Предположений могло быть сколько угодно.
Остановились, чтобы дать передохнуть лошадке, у какого-то переулка. Я закурил и предложил папиросу раненому солдату, но другой, здоровый, махнув испуганно рукой, предупредил:
– Нет-нет, ему нельзя курить! У него прострелена грудь!
– Грудь? – удивленно спросил я.
Мне всегда казалось, что ранение в грудь смертельно. Я посмотрел на раненого, и мне стало как-то неловко и стыдно за те мысли о нем, которые в первое время встречи невольно роились в моей голове.
Я расположился на земле у плетня. Офицер-пулеметчик подошел к углу, всматриваясь в переулок. К нему подошел какой-то солдат и стал что-то объяснять, показывая в глубь проулка. Пулеметчики собрались стрелять. Ездовой, передав вожжи раненому, стал помогать офицеру у пулемета… Дали очередь… А лошадка – никакого внимания, стоит понуря голову.
После очереди офицер окликнул меня и, указывая на солдата, сказал:
– Вот этот вам может о вашем орудии кое-что рассказать!
К сожалению, ничего нового я не услышал. Находясь левее орудия, он, правда, видел при орудии сначала пять человек, потом четверых и трех, а потом только двух. Видел, как все время меняли положение орудия то влево, то вправо и что последняя стрельба велась вправо. Вот и все.
Тронулись дальше. После долгих перипетий, переползая овраг и еле выкарабкавшись по крутизне наверх, я страшно ослабел, у меня закружилась голова и я почти терял сознание, когда неожиданно услышал:
– Еще немного, дружище, здесь цепь…
Через некоторое время я скатился в большой естественный ров, образованный стоками дождевой воды, в котором оказались корниловцы, которые, будучи возбуждены боем, отдыхали и постреливали по станице, где теперь засел противник.
Отдохнув, я побрел дальше по неровному дну оврага, опираясь на откос. Затем вылез и вскоре был на перевязочном пункте. После осмотра и перевязки через станицу Татарскую я уехал в ставропольский госпиталь, где впоследствии узнал, что мое предположение о гибели четырех офицеров второго орудия оказалось верным.
Из семи офицеров орудийного расчета трое были ранены, а четверо убиты. Орудие осталось на месте вследствие невозможности его вывезти и, очевидно, попало в руки красных, но в тот же день станица Темнолесская снова была занята нами и наше орудие взято обратно. Тело одного из штабс-капитанов было найдено, зверски изуродованное, на дороге между позицией орудия и станицей.
Не пожелали ли погибшие оставить орудие из-за соблюдения долга чести или не смогли этого сделать по другим причинам, не все ли равно?
Они пали смертью храбрых, ведя бой до последней возможности!
Склоним же головы перед их подвигом.
Их было четверо: два штабс-капитана, поручик и прапорщик.
Фамилия поручика – Бакунин. Фамилий остальных не помню.
НА НЕВИННОМЫССКУЮ[331]
Обладание станицей Невинномысской и железнодорожной станцией при ней, отстоящих на 78 верст от города Армавира в сторону Баку, в период времени август—сентябрь 1918 года, для Белой армии имело большое стратегическое значение, именно: оно разъединяло группы красных, действующих в районах – одна в Армавирском, другая в Минералводском, и в то же время «связывало» свою группу, оперирующую в Ставропольском районе, с районом Баталпашинского и части Лабинского отделов Кубанской области.