Сергей Волков – Второй кубанский поход и освобождение Северного Кавказа. Том 6 (страница 120)
Два следующих дня отряд полковника Бабиева отбивал атаки красных на село Овощи, а 4 января 1919 года было получено приказание полку спешно выступить на присоединение с 1-й дивизией генерала Казановича. Большими переходами по 30—35 верст, в трескучие морозы, 7 января корниловцы соединились с 1-й дивизией на хуторе Марвинском, откуда все двинулись на Минеральные Воды.
Сопротивление Северо-Кавказской красной армии было сломлено. Красноармейцы распылились. На своей русской земле, не смея заходить в станицы, они шли по железнодорожным путям и тысячами гибли от холода, голода и тифа. Так бесславно гибли те, которые еще так недавно громили турецкую армию и штурмом брали Эрзерум.
БРОНЕАВТОМОБИЛЬ «ВИТЯЗЬ»[326]
В бою на ставропольском направлении (31 октября 1918 года) перед селом Пелагиада глухой взрыв и поднявшийся к небу столб черного дыма возвестили всем о геройской гибели бронеавтомобиля «Витязь».
На нем находились первопоходники: капитан Гунько, дроздовец, командир машины; унтер-офицер вольноопределяющийся Николай Назаров, донец, шофер броневика; поручик Орловский, корниловец, наблюдатель и шофер заднего руля; подъесаул Борис Федосенко, корниловец, пулеметчик на правой башне; подпоручик Безклубов, корниловец, пулеметчик на левой башне.
Спустя немного времени генерал Врангель препроводил в Штаб Добровольческой армии задержанного на фронте его дивизии бывшего пулеметчика на «Витязе», подъесаула Бориса Федосенко, служившего у красных и перебежавшего на нашу сторону. Федосенко был отдан под суд.
– Доложите суду, – обратился к нему председательствующий, – как вам удалось избежать общей участи команды бронеавтомобиля «Витязь»?
– В этот злосчастный день, – начал свой доклад Федосенко, – мы работали с Корниловским ударным полком, в успехе наступления которого не сомневались. Мы выехали и на максимальной скорости машины быстро проскочили все цепи большевиков; совершенно потеряли зрительную связь с корниловцами. Капитан Гунько хотел, по примеру боев у Белой Глины, Тихорецкой, Армавира и др., влететь в Пелагиаду и, наведя там панику, обратным рейсом действовать в тыл наступавшим большевикам. Противник вел сильный артиллерийский огонь, но вначале нас не обстреливал. А на ружейные пули, как градом колотившие броню машины, мы не обращали внимания. Осколком пули, попавшей в прицел пулемета, я был ранен в щеку.
Множество целей перед Пелагиадой потребовало большого расхода патронов. Густые цепи «товарищей» шли одна за другой. Подавляющая и невиданная доселе численность их была очевидна, но все же у нас всех оставалась уверенность, что вот-вот они начнут если не бежать, то отступать. Мы израсходовали массу патронов. Несмотря на термосифонное охлаждение пулеметов, пар струями выходил из пароотводных трубок. По нас начала бить артиллерия, и мы принуждены были продвигаться вперед скачками. О том, чтобы двинуться назад, и мысли ни у кого не было.
Наши части не подходили. Мы не могли их видеть даже в бинокль. Всюду были видны только большевики. Чувствуя неладное, командир приказал включить задний руль и двигаться назад. Но в этот момент снарядом было повреждено заднее колесо машины. Капитан Гунько приказал бережно расходовать патроны; огнем держать противника в отдалении, чтобы с наступлением сумерек оставить машину. Поручик Орловский подал нам последние две ленты с бронебойными пулями, хранившиеся как неприкосновенный запас.
На фронте настало затишье. Очевидно, наши отошли. Наступившие сумерки позволили большевикам приблизиться к машине. «Огонь! Огонь! И мы оставляем машину!» – крикнул капитан Гунько. В револьверные отверстия мы открыли огонь из револьвера. Я выпустил последнюю очередь, замолчал и пулемет Бесклубова. «Товарищи» подошли очень близко. Слышны были их брань и крики: «Кадеты, выходи!» «Господа! – обратился к нам Гунько, – прощайтесь друг с другом: я взрываю машину. Кто хочет, выходите». – «Игорь, постой, – сказал я, – я выхожу». Я пролез в башенный люк и соскочил с броневика. Не успел я сделать и пяти шагов, как взорвалась и загорелась машина. «Товарищи» хотели меня сразу расстрелять, но их начальник приказал для допроса отвести меня в Штаб.
В Штабе доктор, перевязавший рану Федосенко, принял в нем участие и оставил его в качестве фельдшера при подвижном госпитале. Федосенко получил верховую лошадь и однажды, воспользовавшись паникой у красных, бежал к своим.
В память геройски погибшего «Витязя» следующая по выпуску из Запасного Броневого автомобильного дивизиона машина была названа «Памяти Витязя». И этот броневой автомобиль, как и «Витязь», со всей командой взорвался и сгорел в сентябре 1919 года в отряде генерала Троянова под Черным Яром. Подробности его гибели никому не известны. Имена погибших Ты, Господи, веси.
ИХ БЫЛО ЧЕТВЕРО[328]
В изданной в прошлом году юбилейной брошюре «Корниловцы» в отделе «Корниловская артиллерия» при описании подвигов офицеров-артиллеристов почему-то не было упомянуто о геройском подвиге четырех офицеров второго орудия Первой Корниловской батареи.
В связи с пятидесятой годовщиной боя, в котором погибли эти офицеры, мне и хотелось бы заполнить этот пробел.
В конце сентября 1918 года корниловцы, отступив от станицы Невинномысской, остановились и закрепились в станице Темнолесской. Эта станица находилась в юго-восточной части Кубанской области, на границе Ставропольской губернии, и была расположена на высокой горной террасе с глубокими, крутыми склонами, на западе – в сторону ст. Невинномысской и на юге – в сторону бедного селения Голопузовка. С этих точек открывается красивый вид на окрестности.
На восток от станицы местность уже иная, слегка пологая, а на север, наоборот, имеет небольшой подъем. Туда вела дорога в город Ставрополь через станицу Татарскую, дорога, по которой в прошлом столетии двигались как армия, так и отдельные лица из России на Кавказ и обратно. На самой вершине подъема был небольшой лесок.
Как известно, в 1918 году артиллерия Корниловской дивизии действовала поорудийно, как самостоятельная боевая единица, придаваемая какой-либо части пехоты; это при наличии слаженности в работе орудийного расчета и легкой маневренности давало большой боевой эффект орудия.
26 сентября 1918 года (по ст. стилю) наше второе орудие неожиданно было вызвано на западную окраину станицы, и мы увидели вдаль цепь конных; по-видимому, это была разведка красных.
Выпустив по ним несколько шрапнелей, мы увидели, как конные повернули и умчались. Значит, нужно ожидать в скором времени атаки с их стороны, решили мы и вернулись обратно.
Наш орудийный расчет в это время, включая и командира орудия, состоял из семи человек: двух штабс-капитанов, поручика, двух подпоручиков и двух прапорщиков – меня и другого, исполнявшего обязанности наводчика; я же был четвертым номером (основной моей обязанностью было изменять направление орудия, передвигая лафет орудия в горизонтальном направлении по указанию наводчика).
Фамилий своих соратников я не помню, кроме одной – поручика Бакунина. Мы его звали «папашей»; жена его работала сестрой милосердия в лазарете станицы Тихорецкой.
Вместо командира орудия, капитана Мутсо[329], уехавшего в Ставрополь, нами временно командовал один из штабс-капитанов. В ту ночь, то есть в ночь на 27 сентября, весь наш расчет спал в одной комнате на полу.
И вот рано утром нас неожиданно разбудил дневальный криком: «Тревога!» Мы быстро оделись и – на улицу, а там уже слышна была ружейная трескотня. Запряжка ждала готовой, и мы мчимся, по направлению выстрелов, на восточную окраину станицы.
Надо сказать, что в это время почти каждый день по утрам стоял густой туман, который часам к девяти расходился.
Выскочили мы из станицы, но через минуты две были задержаны офицером-корниловцем:
– Я командир роты, моя цепь недалеко, очень прошу открыть огонь, необходима поддержка.
Отъехав немного в сторону, быстро снимаемся с передка, вынимаем лотки со снарядами, отсылаем передки в укрытие в станицу и… теряемся…
– Куда стрелять, ведь ничего же не видно, – обращается командир орудия к корниловцу.
– Ничего, ничего, открывайте огонь, это крайне необходимо для моральной поддержки. Цепи наши не дальше версты, – крикнул тот и скрылся в тумане.
Даем несколько выстрелов с большими интервалами: снарядов не так много, а стрелять «на авось» не принято, ибо есть правило: «не вижу – не стреляю».
Стали посвистывать пули… По дороге потянулись легкораненые… Провели какого-то офицера, видно, как крепко держат его за руки и успокаивают. Слышен его истерический крик: «Брата убили, брата моего убили, пустите, отдайте винтовку, я отомщу!»
Свист пуль усиливается, иногда слышится звук рикошетов.
Бесцельная стрельба нас нервирует… Подбегает уже знакомый нам командир роты и кричит:
– Имейте в виду, цепи отходят!..
Но мы это видим теперь и сами. Туман рассеивается, и, как в театре после поднятия занавеса, перед нами открылась вся картина.
Шагах в трехстах впереди – медленно отходящие цепи корниловцев, а за ними наступающие цепи противника, за которыми группируется конница, очевидно в ожидании атаки.
Ясно, что при таком положении необходимо сменить позицию, оттянув орудие назад, и командир орудия уже собрался меня послать за передком, но тут к нам неожиданно прискакал наш командир батареи, полковник Королев[330].