Сергей Волков – Второй кубанский поход и освобождение Северного Кавказа. Том 6 (страница 118)

Странное впечатление производит смерть на войне. Дома, когда умирает близкий человек, сразу прерывается обычная жизнь, наступает тишина, благолепие, надгробное рыдание. Со смертью главы семьи родные, как спицы без втулки, теряют опору, разбредаются. А на войне погибает командир, тот центр, от которого тянутся нити, часто более крепкие, чем кровные узы, и нет места ни унынию, ни горести, боевая жизнь полка ни на одно мгновение не замедляет хода, тем же темпом, уже с новым командиром, она несется дальше…

1 ноября командиром Корниловского ударного полка был назначен старейший корниловец молодой капитан Скоблин.

Лично от себя добавлю, что сам полковник Индейкин стал напрасной жертвой, переоценив свои командирские возможности. Хотя и говорят, что «привычка великое дело», но и она срывается, когда перестает оперировать реальностями. После боя у Татарки и особенно при обороне Ставрополя в полку могло остаться три неполных роты, и если полк отбивал противника, то только пулеметами и артиллерией. Ночь и туман лишают командира возможности использовать эту силу, и он должен был видеть, что почти несуществующую пехоту и перебитых пулеметчиков никакая сила не бросит в контратаку. Он, как выдающийся командир полка, с большим боевым опытом на этой должности, своей горячностью лишил Добровольческую армию и свой Ударный полк блестящего и верного сына России. Вечная и славная ему память!

Потери полка с 15 октября у с. Пелагиада и до 1 ноября 285 человек.

Подобно полковнику Кутепову под Екатеринодаром, капитану Скоблину пришлось принять лишь остатки полка, всего 220 штыков. Через несколько дней и от этого осталось только 117 штыков.

Красная армия, выбитая из Ставрополя, всей своей массой двинулась на север и разорвала кольцо добровольцев, пробившись через фронт 2-й дивизии. После этих боев под Ставрополем Корниловский ударный полк был отправлен в Екатеринодар на отдых и пополнение. Весь полк со своей хозяйственной частью свободно разместился в восьми вагонах.

От начала 2-го Кубанского похода и до отправки полка на пополнение в Екатеринодар полк понес потери в 2693 человека убитыми и ранеными, потеряв в последних боях своего доблестного командира полка полковника Индейкина. Полк редко имел в своих рядах 1200 человек, и если принять во внимание его большие потери, то можно смело сказать, что за 2-й Кубанский поход он три раза сменил свой состав. Главная сила полка, как и в первое время, была в пулеметах. Пополнялся же полк через свои вербовочные пункты главным образом пленными, от командования он и половины не имел. Для уменьшения потерь у нас многого недоставало, особенно бронеавтомобилей. Способ бить противника живой силой никогда не выгоден, а в те времена в особенности, так как техники все же больше было у красных. Выручала нас жертвенность добровольцев и сознательной части казачества. Крестьяне Ставропольской губернии, не в пример иногородним Кубани и Дона, относились к нам благожелательно, но реально помочь нам не могли, потому-то мы заняли только часть их территории, да и та постоянно переходила из рук в руки.

По городу сразу разнеслась весть «приехали корниловцы!», и в тот же день с раннего утра в здание городского училища, где разместился полк, стали приходить разные люди за справками о судьбе своих родственников. В 4 часа утра первым пришел пожилой мужчина. Некоторые офицеры еще не спали. Взволнованным голосом ранний посетитель обратился к ним:

– Родные мои, это вы корниловцы?

– Да, здесь корниловцы, – ответил дежурный офицер.

– Дорогие мои, – продолжал посетитель, – когда вы были в Армавире, а потом уходили дальше, я благословил на ратный подвиг двух своих сыновей. Одному 12 лет, другому 14. Карповы (фамилия вымышлена по понятным причинам) они называются. С вами ушли… Что с ними? Скажите, ради бога, скажите скорее, душа истомилась…

– Кто тут Карповы? – громко спросил дежурный офицер.

Услышав эту фамилию, к незнакомцу подошел прапорщик Чернов, еле спасшийся со своим раненым другом из плена, и спросил, в чем дело.

– Да я родной отец этих Карповых, – услышал Чернов. – Вот уже несколько недель я их поджидаю… Покой потерял… Писал им, но так и не получил от них никакой весточки…

– Успокойтесь, успокойтесь, Бог сохранил ваших детей… Вот они спят. – И Чернов показал на нары.

Отец всхлипнул, быстро подошел к нарам и нагнулся, всматриваясь в дорогие лица. Потом трижды перекрестил своих сыновей и поцеловал их.

– Славные мои, проснитесь… Ваш папа пришел… Проснитесь же…

– Уйди, не мешай спать, – сквозь сон, не открывая глаз, баском протянул старший.

– Знаете что? – сказал Чернов. – Не будите детей, пусть отсыпаются, уже недолго до рассвета.

Отец согласился, отошел в сторону, потоптался немного на месте, а потом опять подошел к офицерам. Ему надо было слушателей. Он стал рассказывать, как его дети попали в Корниловский полк:

– Учились они у меня в Армавире, в гимназии. Старший был в четвертом классе, а младший во втором. Когда началась у нас смута и воцарились большевики, дети мои ни одного дня мне не давали покоя. Отпусти да отпусти в Добровольческую армию. Я их и так и эдак уговаривать: малы вы, кончайте сначала гимназию, а там видно будет. А они мне в ответ: никаких гимназий, за Россию сейчас надо воевать, а учение потом. Не благословишь нас, все равно удерем в Корниловский полк. Больше всех полюбился им ваш полк… Ну что мне оставалось делать? Времена тяжелые… И благословил я их… Господи, какая радость, дождался я, увидел своих воинов…

Через несколько часов дети, захлебываясь и перебивая друг друга, подробно рассказывали отцу, как они в боях подносили патроны, помогали раненым и даже сами стреляли из пулемета. Старший с еле заметным пушком на губе, напрягая ломающийся голос, все время старался показаться перед отцом, какой он старый, обстрелянный солдат, а младший, хорошенький мальчик, прижался к отцу и прошептал, что ему было тоже куда удобнее носить винтовку, чем ранец с книгами…

В городе корниловцы расположились в здании городского училища и с места принялись приводить себя в порядок. Первые дни были отмечены радостными и печальными справками о своих родных и близких знакомых, служивших в нашем полку. Екатеринодар представлял собой тогда шумный военный лагерь, где элемент с деньгами позволял себе кутежи и неприятные для нас вольности. Сначала наше обмундирование не позволяло нам даже выходить в город, особенно на главные улицы, но потом мы принарядились и стали оценивать обстановку. Первый раз корниловцы познакомились с этим городом в печальные дни 1-го похода с его окраин, второй раз наша офицерская рота была здесь на похоронах генерала Алексеева, и теперь остатки полка приехали пополниться и отдохнуть от своих ратных трудов. Ни первое знакомство, ни второе с третьим не радовали наше деловое сознание. С приездом многих выздоровевших от ран было решено подать генералу Деникину рапорт-письмо от оставшихся первопоходников с просьбой: для прекращения кричащего разгула среди покрывшего нас мрака Гражданской войны просим назначить комендантом города помощника командира нашей офицерской роты поручика Гракова, еще не выздоровевшего от раны, полученной 14 октября, с обещанием сохранения должного чинопочитания ко всем военнослужащим. Ответ был отрицательным, хотя и с изложением причин отказа.

Мы понимали, что военным нужно время от времени встряхнуться, но это не должно было доходить до открытых кутежей воинских чинов, со стрельбой и чуть ли не рубкой на улицах. И как это ни печально, все эти явления, нарушавшие столь необходимую нам для ведения войны мирную жизнь рабочего населения, преподносились главным образом героями тыла или ловчилами с фронта. Радовало и поднимало настроение в полку возвращение корниловцев из госпиталей и приток новых добровольцев.

Я, пишущий эти строки, прибыл в полк, залечив три свои раны, полученные в бою за Ставрополь 14 октября, из города Ейска примерно дней за десять перед отбытием полка снова на фронт. Госпиталь в Ейске, как мне тогда казалось, был заполнен только корниловцами. Несмотря на бодрость и молодость, все же страдания были велики. Бедному нашему командиру роты капитану Пуху все время оперировали его разбитую пятку. Он почему-то просил доктора, чтобы я присутствовал при операциях, и поэтому я видел, как он при даче ему хлороформа считал до пятидесяти, снова считал, задыхался и вообще все переносил очень болезненно. В то же время тот же хлороформ не позволял мне считать дальше пяти, после чего меня резали спокойно. Ежедневный вид этих страданий расстраивал психику и у выздоравливающих, и это часто бывало причиной преждевременного выхода из госпиталя. Средства и состояние наших костюмов не располагали к выходам на прогулки или развлечения, а потому ехали в полк, помимо причин и побуждения чисто патриотического, еще и по причинам вышеизложенным.

С прибытием в полк я снова был назначен фельдфебелем 1-й офицерской имени генерала Корнилова роты. В это время в полк прибыли два выдающихся офицера, полковник Камионко[320] и полковник Гордеенко Карп Павлович[321]. Полковник Камионко был назначен командиром 1-го батальона, а полковник Гордеенко командиром нашей офицерской роты. Полковник Камионко, офицер славного Апшеронского полка, представлял собой образец офицера, а четкость и сила его голоса были удостоены нами двустишием: «Кто кричит так громко? Это наш полковник Камионко». В Каменноугольном бассейне он был взят от нас на формирование своего родного Апшеронского полка и, по словам его однополчанина, ныне нашего, полковника Рябинского, погиб со своим полком в боях где-то в горах Кавказа. Полковник же Гордеенко с должности командира роты получил наш 1-й батальон и потом был удостоен высокой чести быть командиром нашего прославленного в Великую войну, а потом и в Гражданскую 1-го Корниловского ударного полка. Его знание строевого дела, родная корниловскому сердцу лихость и простота в обращении создали ему прочное положение на новом и почетном для него месте служения нашей Родине.