Сергей Волков – Второй кубанский поход и освобождение Северного Кавказа. Том 6 (страница 101)
Вечером меня вызвал генерал Врангель.
– У вас отличная команда, – сказал он. – Но она почти раздета, а сейчас наступили холода… Что вы так удивленно смотрите?
– Я первый раз вижу, ваше превосходительство, в Добровольческой армии генерала, который заметил, что мы раздеты.
Генерал Врангель вызвал интенданта своей дивизии и приказал ему выдать команде броневика все, что можно было выдать. Мы получили кожу на сапоги, по смене белья, какую-то коричневую сарпинку на рубашки и полпуда редкого в те времена сахара. Есаул-интендант решил окончательно подавить нас своею щедростью и преподнес четверть спирта.
– Грейтесь, хлопци, – cказал он.
Ha высоком xолме раскинулся окруженный рощами Ставрополь-Кавказский. Изрезанный оврагами, весь в садах, похожий на большую деревню, город справедливо гордился великолепной соборной лестницей, рощей и многочисленными фонтанами.
Несмотря на близость Азии, в Ставрополе все дышало старым русским бытом. Издавна жизнь горожан текла тихо и мирно. Они были гостеприимны и хлебосольны: умели жить, умели веселиться, когда к этому был повод. Все пребывало в покое и довольствии.
Но эта патриархальная жизнь резко изменилась, когда город оказался во власти большевиков. Жители притаились, ушли в себя и решили ждать лучших дней.
Доходили неясные слухи о Добровольческой армии на Кубани, но никто о ней ничего толком не знал. Однако в городе нашлась часть военной молодежи, которая составила тайную организацию. Добывалось оружие, патроны и была установлена связь с некоторыми непокорными кубанскими станицами, лежавшими по соседству.
И вот в один солнечный июньский день пришла радостная весть – станция Торговая занята Добровольческой армией. Это обозначало, что большевики, находившиеся на Северном Кавказе, были отрезаны от Центральной России.
Ночью в Ставрополе сделали выступление. Но к сожалению, у организаторов не было опытности, они были плохо связаны друг с другом, да и в последний момент многие заговорщики заколебались и не вышли. Восстание было быстро подавлено, и над его участниками большевики в саду старого юнкерского училища устроили кровавую расправу. Все непокорные и самые смелые погибли.
Потом восстали вразброд некоторые кубанские станицы, но и этот протест красные потопили в крови и удушили в дыму пожаров…
Стих Ставрополь и еще больше ушел в себя. Спасение пришло неожиданно.
1 июля со стороны Татарки появился с казаками Баталпашинского отдела войсковой старшина Шкуро. У Вшивой рощи красные были разбиты и их главковерх Шпак был зарублен казаками. В эти же дни связался с Добровольческой армией Ставрополь. Губернатором его был назначен полковник Глазенап 12 июня, а 14-го мой «Верный» был спешно передан в его распоряжение.
Большевиков выбили из Татарки и отбросили к Невинномысской; за ними ушел войсковой старшина Шкуро. В городе остались лишь губернатор и мой броневик. Правда, из местных добровольцев сформировали Ставропольский офицерский полк, но на стойкость его мало надеялись – слишком близко был дом и родные этих добровольцев и, кроме того, наиболее смелые и предприимчивые погибли во время неудачного восстания. Между тем на восток от Ставрополя, со стороны села Благодатного, городу угрожали отряды красных, доходившие даже до Старомарьевки…
В этих случаях меня посылали с броневиком их выбивать, и «Верный» метался из села в село, часто не зная отдыха ни днем ни ночью. Через неделю меня подкрепили двумя сотнями казаков и одним орудием – стало легче… Но 25 июля большевиков собралось несколько тысяч и, заняв Золотую гору, они стали нацеливаться на Ставрополь. К Старомарьевке подтянули Ставропольский офицерский полк и со ст. Кавказская перебросили моих старых приятелей, лихих улагаевских пластунов.
На рассвете 28 июля «Верный» и конница зашли с тыла, кинулись в атаку и разбили красных. В Бешпагире утвердился Ставропольский офицерский полк.
Полковник Глазенап отозвал меня в Ставрополь, где я с «Верным» составил его единственный резерв.
Потекли дни мирной жизни. Броневик неподвижно стоял на дворе по Вельяминовской улице, и все мы тут же в доме занимали одну комнату; было тесно, но весело. По утрам искали по карманам мелочь, чтобы собрать пятьдесят копеек, и если это удавалось, то Кобенин бежал за чуреком… Жить приходилось бедно, жалованье в 250 рублей, что нам платили, было слишком недостаточно. Впрочем, мы никогда не жаловались: у генерала Алексеева денег ведь не было, да и сражались мы не из-за жалованья…
Часа в 2 дня наши хозяева, семья С., тащили нас к себе обедать. Ни наши отказы, ни протесты не помогали – нас заставляли садиться за их стол. Это была семья, какую можно было встретить только в Ставрополе: старуха мать и ее три дочери относились к нам как к родным и своего сына и брата вряд ли так любили, как нас. Вечером мы отправлялись в рощу, слушали музыку и ухаживали…
5 августа, помню, я сидел на скамейке в аллее рощи и слушал мою любимую «Молитву» Чайковского. Уже смеркалось. По роще шел быстро гусарский поручик, видимо кого-то разыскивая. Увидев меня, он обрадовался и, поздоровавшись, тихо сказал:
– Вас немедленно просит к себе губернатор.
– А что, разве пахнет гарью?
– Да, и даже очень…
Я отыскал свою команду, приказал быть готовыми, чтобы ехать к губернаторскому дому.
– На ваш броневик одна надежда, – встретил меня полковник Глазенап. – Ставропольский полк после короткого сопротивления сдал Золотую гору и отошел в Старомарьевку. Поезжайте сейчас же туда, явитесь к начальнику отряда генералу Бруневичу[297] и помогите ему удержать деревню. Я не послал бы вас на ночь, так как знаю, что броневик ночью работать не может, но положение серьезное, город в опасности.
Две минуты спустя «Верный» мчался вниз по Николаевскому спуску, и Бочковский, по обыкновению, затянул песню. Ее дружно подхватили остальные. Встречные жители при виде мчавшегося броневика в тревоге смотрели на него и шептались между собою, предполагая, что, по-видимому, случилось что-то неладное. Было совершенно темно, когда «Верный» остановился на площади в Старомарьевке. Кругом бродили какие-то люди.
– Где здесь штаб генерала Бруневича? – крикнул я в темноту.
– Kaкой там генерал! У нас нет генералов! – послышалось в ответ.
Площадь вдруг зашумела множеством голосов:
– Товарищи, это корниловцы! Белые!
Оранжевые огоньки выстрелов начали пронизывать тьму. Вслед за этим разом затрещали мои пулеметы, покрыв своим стрекотаньем шум и крик. Затем «Верный» развернулся и понесся вон из села, продолжая выбрасывать рой пуль в ночную темноту.
В полуверсте от Старомарьевки, у северной окраины селения Надежда, я остановил машину. Здесь было тихо. Я сказал своей команде, что нужно во что бы то ни стало удержать Надежду; Ставропольского полка нет, он, очевидно, рассеялся и, кроме нас, некому защищать город.
Я приказал Шатанину и поручику Александрову взять пулемет Льюиса, ручные гранаты и ракеты и сказал им, что они будут заставою на дороге из Старомарьевки в Ставрополь. В случае наступления они должны бросить гранаты и открыть стрельбу; по этому сигналу «Верный» подойдет к ним на помощь. Время от времени я приказал им пускать светящиеся ракеты, то же самое будет делать и броневик в разных местах, чтобы противник думал, что нас много. Затем я взял ракету и карабин и пошел к Старомарьевке на разведку.
Перед мостом в поле, густо покрытом подсолнечником, было тихо, но на окраине селения слышался глухой шум и лай собак. Я пустил ракету. Она взлетела квеpxy и медленно опустилась, освещая бледно-зеленым светом ручей и ветлы за ним. Сразу же жалобно запели пули…
У броневика я нашел группу людей. Все они оказались из Ставропольского офицерского полка. Они говорили, что красные их зажали на Золотой горе, их ротный командир был ранен и они поспешно отступили. Я сейчас же приказал Кобенину[298] взять этих людей в заставу вправо на хутор и следить, чтобы никто без моего приказания с этой заставы не отходил.
Показалась луна. Вокруг стало видно шагов на тридцать. Со светом появилась уверенность, исчезло щемящее сердце чувство темноты и неизвестности. К нам подъехал большой разъезд казаков Хоперского полка, затем подошла и целая сотня. Узнав, что я командир броневика, командир сотни спросил меня, какие будут распоряжения?
Я дал казакам пулемет Льюиса и послал их сменить мою заставу на дороге, потом выдвинул секреты к Старомарьевке и к востоку от Надежды. На мой вопрос, где находится генерал Бруневич, командир сотни ответил, что он должен быть в каменной школе в Надежде, так ему сказали в Ставрополе в штабе губернатора.
Я отправился отыскивать школу. Пришлось пройти версты полторы по длинному селению до школы, но в ней было пусто и тихо. Когда я возвращался, то вдруг услышал сзади себя шаги. Я обернулся и остановился. Hа залитой лунным светом и уходившей вдаль улице никого не было. Я двинулся, и снова кто-то сзади зашагал: опять остановился и опять ничего… Становилось неприятно. Я вынул револьвер и… улыбнулся. Меня напугали мои собственные сапоги: они совсем развалились и я привязывал подошвы телефонной проволокой, – эти отвалившиеся подошвы и производили двойной шум шагов.
У броневика, с винтовкой в руках, шагал часовой. Остальная команда спала у своих пулеметов. Пофыркивали привязанные к плетню лошади, и казаки, лежа в канаве, курили, переговариваясь шепотом. А позади, на горе, блестели электрические фонари Ставрополя: там спокойно и беззаботно спали его жители, не зная, какая маленькая кучка людей защищает их беспечность.