Сергей Волков – Второй кубанский поход и освобождение Северного Кавказа. Том 6 (страница 103)
Мгновение молчания, а затем взрыв брошенной нами бомбы, три ракеты и резкий треск пулемета. Линия большевиков вспыхнула огоньками выстрелов: беспорядочно застрекотали пулеметы и откуда-то из Старомарьевки заметались сполохами желтые огни и загремели пушки. Невидимый до сих пор фронт противника вдруг засветился на несколько верст, и высоко в воздухе вспыхивали разрывы шрапнели. Броневик уже давно ушел, а выстрелы все трещали и трещали. У моста на насыпи стоял, окруженный кучкой людей, генерал Бруневич и тревожно вглядывался в предрассветную тьму. Я поднялся на насыпь и доложил ему о своей ночной разведке.
Уже давно взошло солнце, а большевики все оставались на прежних местах и по-прежнему усиленно копали окопы. Было заметно, что силы их значительно увеличились: их правый фланг уже тянулся до станции Пелагиада, а левый кончался где-то далеко за форштадтом. В их тылу усиленно пылили тачанки, иногда подкатывающиеся к передовым цепям.
С нашей стороны тоже было все тихо. В версте от железнодорожной насыпи лежал Ставропольский офицерский полк да далеко на буграх виднелась редкая цепь пластунов. В резерве под мостом стоял «Верный». Это все, что было у нас… Если бы красные сразу же перешли в наступление, то, конечно, они легко сбили бы наши слабые части и Ставрополь бы пал. Но красные ждали еще подкреплений.
Солнце поднималось все выше. Успокоенные тишиной на фронте, к мосту стали съезжаться ставропольцы чуть ли не целыми семьями, и все с корзинками и кульками, наполненными провизией. Жены, матери, невесты обходили стрелков Ставропольского полка и заботливо наделяли их всякой снедью. Одновременно и давали им свои советы – не лезть вперед, не подвергать себя опасности. «Подумай о нас…» – говорили они. И этим мужьям, сыновьям и женихам уже не хотелось лежать в пыльных ямках и ждать, когда запоют пули и принесут с собой опасность, а может быть, и смерть… Всех их уже тянуло обратно в Ставрополь.
Моей же команде и мне никто не давал советов, никто не сожалел о нас. Нас поэтому никуда не тянуло, нам никого не было жаль. Мы лежали в тени броневика, жевали сухой хлеб и запивали водой из пропахших бензином баков. Но и о нас вспомнили! Барышни той ставропольской семьи, в квартире которой мы жили, приехали на грузовике и привезли нам пирожков и яблок. Помню, как мы были им благодарны…
Однако генерал Бруневич нервничал и не давал нам возможности спокойно съесть пирожки. Всякий раз, когда показывались тачанки красных, он посылал меня идти им навстречу. «Верный» пыхтел, лениво мчался вперед на край Надежды, одним своим видом пугал тачанку и мчался обратно, преследуемый градом пуль.
День проходил, и мы вдруг узнали новость – к нам подходят подкрепления… После обеда пришел бронепоезд «Вперед за Родину». Он выдвинулся на насыпь и послал в Старомарьевку несколько снарядов из cвоиx длинных морских пушек. Вечером подошел батальон корниловцев и дроздовская гаубичная батарея. Артиллеристы прибежали к «Верному» и радостно приветствовали своего старого дроздовца. Батарейная кухня тотчас была в нашем распоряжении, и появилась каким-то чудом водка.
Солнце только что начинало всходить, когда я проснулся от неудобного лежания на камнях шоссе, болело все тело. Вокруг «Верного» лежала его команда в самых разнообразных позах. Мне не хотелось ее будить, но какой-то внутренний голос шептал мне, что сейчас начнется дело и надо быть готовым к нему. Я разбудил шофера и пулеметчиков и приказал приготовить машину.
Через десять минут по всему фронту затрещали выстрелы – красные перешли в наступление. С железнодорожной насыпи было далеко видно вправо и влево, и всюду, куда хватал глаз, поле было покрыто цепями красных. Против нашей редкой, прерывчатой цепочки красные шли пятью цепями: три цепи впереди и через две версты еще две цепи. Позади насыпи глухо ухнула гаубица и на бугре за Надеждой поднялись клубы черного дыма, затем еще и еще… Черные фигурки бросались в сторону от разрывов. Резко и пронзительно застучала легкая батарея – и над цепями красных поплыли белые облачка разрывов.
Бой разгорался. Генерал Бруневич оглянулся, увидел меня и приказал мне с «Верным» атаковать красных.
– Нужно выждать, ваше превосходительство. Бой только что начался, пусть большевики подойдут поближе… В крайнем случае прикажите пехоте поддержать мою атаку. Броневик собьет красных с дороги, но вправо и влево от нее в прогалинах и канавах они останутся, и их должна выгнать пехота…
Однако генерал настаивал на своем и никакого прикрытия мне не дал. Я сознавал всю трудность задачи и видел заранее, что броневик прорвет цепи противника, но ничего существенного не сделает. Но мой долг был исполнить приказание.
– Заводи машину! Вперед! Полный газ! – крикнул я шоферу.
«Верный» помчался вниз из-под моста навстречу красным цепям. Я скомандовал:
– Полный ход!
Промелькнула цепь ставропольцев, застучали по броне пули, и «Верный», врезавшись в первую цепь красных, раскидал ее с дороги и, не останавливаясь, пошел дальше. Вторая и третья цепи большевиков, не дождавшись подхода броневика, кинулись в сторону, засели в канаве и промоинах и открыли по машине огонь со всех сторон. «Верный» в свою очередь строчил из пулеметов, мчался вперед все дальше в тыл красных навстречу двум следующим цепям. Hо когда он дошел до четвертой цепи, стало ясно, что броневик только прошел цепи красных, но не остановил их. Вправо и влево от дороги цепи по-прежнему шли вперед. А внутри броневика в это время было несладко.
Шатанин, Муромцев и Александров были ранены; раненному в голову Генриху кровь заливала глаза, и он с трудом правил рулем. Я привстал, чтобы посмотреть через верхний люк, что происходит кругом, но тотчас от жгучей боли присел на пулеметные коробки – пуля засела у меня в пояснице. Пуля пробила броню, почему, попав в меня, она потеряла свою ударную силу…
Продвигаться дальше не было уже смысла и приходилось думать, как бы скорее выбраться назад. Я приказал шоферу Генриху поворачивать обратно, но когда броневик разворачивался и подошел к шоссейной канаве, раздался взрыв. «Верный» подпрыгнул, остановился, и мы тотчас же заметили, как из-под низа полезли желтые языки пламени… Скорее машинально, чем соображая, Генрих переставил скорость, и машина поползла по дороге. Оказалось, что большевик, в форме матроса, бросил из-под моста бомбу. Но он был тотчас же убит очередью, выпущенной из пулемета Муромцева.
Между тем машина горела. Был перебит бензинопровод, и разлившийся по полу бензин загорелся; начинало загораться уже и сиденье шофера. Обожженный Кобенин принужден был бросить свой пулемет.
– Огнетушитель! Скорей огнетушитель, – кричал я Генриху охрипшим голосом.
Свинтив колпак, я стал лить жидкость из огнетушителя на пол и на бензинопровод… И сейчас же в броневике распространились удушливые пары аммиачного газа, но пламя не потухло. От пожара и от удушливого газа у меня кружилась голова. С трудом я открыл верхний люк и высунулся наружу. Поддерживая меня, вылез и Бочковский. Но тотчас же он как-то осел и стал скользить вниз. В канаве, шагах в пяти от броневика, я увидел красноармейца, перезаряжающего винтовку. Я протиснул Бочковского внутрь машины и быстро скользнул за ним сам…
У Бочковского была пробита грудь навылет, и Кобенин старался остановить ему кровь. Машина шла все тише и тише; Генрих включил уже первую скорость, а нам предстояло еще пройти через три цепи красных. В душу начинало закрадываться сомнение: пробьемся ли мы? Разлитый по полу бензин продолжал гореть; Генриху уже было невозможно оставаться на своем горящем сиденье. Тогда я прикладом карабина нажимал на рычаг скоростей, а Генрих, стоя рядом со мною, правил рулем. Загорелись пулеметные ленты, и, накаливаясь, начали лопаться патроны. Пулеметчикам пришлось оставить пулеметы, лишь Муромцев, сидя в заднем углу, продолжал стрелять, не замечая, казалось, пожара.
Большевики продолжали стрелять со всех сторон в броневик, но не делали попыток его захватить. С пожаром внутри машины мы продолжали медленно ползти назад, и у нас всех была только одна мысль, одно желание: добраться до своих цепей. В эти минуты мы были почти беззащитны: ручные гранаты мы выбросили, боясь их взрыва, пулеметы не действовали и все мы были переранены.
Наконец мы прошли последнюю цепь красных. Шагах в шестистах виднелась наша цепь – наше спасение. Но перед нами встала новая, более грозная опасность: каждую секунду можно было ожидать, что взорвется бензин, и мы все взлетим на воздух. В броневике невозможно было оставаться из-за жары; то и дело приходилось тушить загоравшуюся на нас одежду. Команда, наконец, не выдержала, и люди, один за другим, стали выскакивать из машины.
Остались только я да Генрих, по-прежнему не выпускавший из рук руля. Не дойдя немного до наших цепей, «Верный» остановился. Команда собралась вокруг него. Я послал Александрова за водой и попросил помощи у ставропольцев, но они не решились подойти к машине, боясь, что она взорвется. Выбросив поспешно из броневика пулеметные ленты, пулеметы и прочее имущество, команда залегла вокруг горящего «Верного» и открыла огонь из винтовок. Большевики почему-то медлили и не шли вперед.