Сергей Волков – Твой «Демон Зла»: Поединок (страница 60)

— А о Кате… О Кате вы что-нибудь узнали? — спросил помрачневший Воронцов, отхлебывая из чашки ещё глоток «антиопия». Хосы прищурился и мелко, рассыпчато рассмеялся:

— Не торопись, Сергей Степанович! От пожарников я поехал к своему другу, афганцу, тому, кторый нам помог на улице Инессы Арманд. Взяли живым они, к сожалению, лишь одного из «центровиков», сопротивлялись они, как сумашедшие, а когда кончились патроны, двое взорвали себя гранатами! Но одного, я говорю, все же взяли, и «раскололи». Вот что он сказал про Катю: её нет в Москве, она очень далеко, где-то у черта на рогах, не то в Костромской, не то в Вологодской, не то в Архангельской области. Сам «язык», кстати, простой боевик, ничего толком не знает, но он сопровождал её туда, ночью, на вертолете, знает, что летели они на север, и запомнил лишь одно слово: «Комоляки», — так называется это место, то ли деревня, то ли хутор… От Москвы туда лету — два с лишним часа на «аугусте», это скоростной итальянский вертолет. Так что, вот такие дела! Надо искать!

— А это… военнопленный, он про сам Центр что-нибудь сказал? — спросил Сергей.

— Нет! Ну, почти ничего, по крайней мере, ничего нового для нас с тобой! — ответил Хосы, но Воронцову показалось, что Руслан Кимович слегка… слукавил.

— А как вы обьяснили вашему другу-спецназовцу, кто мы с вами и что, и какие у нас взаимоотношения с Центром? И кстати, спецназом какого ведомства командует ваш друг?

Руслан Кимович снова рассмеялся, но на этот раз в его голосе послышался звон самурайских мечей:

— Много будешь знать, Сергей Степанович… Надо искать эти самые Комоляки! Нужны хорошие карты нашей страны, подробные и точные, с классической топономикой, лучше всего — военные. В современных, продаваемых сейчас атласах России я уже проверил — никаких Комоляк там нет! Видимо, это даже не населенный пункт, а просто место, урочище какое-нибудь или урман… Есть какие-нибудь соображения?

Воронцов с минуту подумал, потом решительно кивнул:

— Есть! Но для того, чтобы связаться с… картовладельцем, надо наконец разобраться в моих отношениях с полковником Урусовым!

Катя проснулась рано — за заледеневшим окном ещё было темно. Она встала, умылась над раковиной, привела себя в порядок, и уселась перед телевизором. После ночи Катя более-мение успокоилась, решив, что пока, по крайней мере, ничего ужасного с ней не произошло.

На улице рассвело, часов в девять появился угрюмый мужчина с судками, и огромным тулупом в руках. Он, как всегда, молча кивнул Кате, поставил завтрак на стол, повесил тулуп на вешалку, и не обращая внимания на попытки Кати заговорить с ним, ушел, однако входную дверь не запер, видимо, для того, чтобы Катя смогла погулять возле дома.

В судках оказались макароны, салат и четыре котлетки. Катя без особого аппетита поела салат, поковыряла котлетину, и натянув тяжеленную овчину, вышла на крылечко, с наслаждением вдохнув зимний, лесной воздух.

Метель, бушевавшая всю ночь, улеглась, завалив все вокруг сугробами. Заснеженный лес сверкал на солнце мириадами искорок, с крыш капало, где-то перекликались какие-то птахи.

Катя огляделась. Мощный забор стал как-будто ниже из-за высоченных сугробов. Домики утонули в снегу, теперь ничего не стоила дотянуться до сосулек, висящих на кромках крыш.

«А, пожалуй, я смогла бы перелезть через забор, если бы забралась на сугроб! При условии, что снег плотный, и я не провалюсь!», — вдруг пришла в Катину голову шальная мысль. Правда, мысль эту пришлось сразу же и оставить — из-за соседнего дома с лаем вынеслась стая сторожевых псов, рыжих, здоровенных, крепкими лапами взрывающих пушистый снег.

Катя стояла и смотрела на собак, и в её сердце вновь начала заползать тоска…

Вдруг она почувствовала на себе чей-то взгляд. Резко обернувшись, Катя встретилась с желтоватыми, тяжелыми глазами огромной собаки, появившеся из-за сугроба возле дома. Сперва Катя испугалась — псина, с головой больше, чем у взрослого человека, выглядела устрашающе, но потом что-то во взгляде зверя заставило Катю вернуться в дом, взять миску с котлетами, и выйдя вновь на крыльцо, кинуть одну котлету собаке.

Собака повела себя странно — не смотря на явный голод — при виде котлеты с желтых клыков сразу закапала слюна, но псина не спешила брать еду. Она походила вокруг, улеглась так, что вожделенная котлета оказалась между её вытянутых передних лап, подняла лобастую голову и снова уставилась на Катю немигающим взглядом своих удивительно умных, звериных глаз.

— Ну чего ты, дурашка! — ласково сказала Катя: — Ты же хочешь есть! Бери котлетку, ну! Да не бойся! Не отравлю же я тебя!

Вряд ли пес понимал человеческую речь — Катя читала, что собаки, не смотря на весь их разум, не способны на это. Скорее всего, желтоглазая косматая собака, почувствовав ласковые интонации в голосе женщины, решила довериться человеку.

Она повернула короткую, широкую морду, чуть наклонила голову, словно вслушиваясь, потом очень медленно опустила черный, блестящий нос к котлете, и аккуратно, не проронив в подтявший снег ни крошки, съела её.

— Ну вот! Вкусно? — улыбнулась Катя и кинула собаке вторую котлету, при этом сделав к животному один, маленький, шажок. Если бы у Кати спросили, зачем она это делает, она скорее всего, и не ответила бы — просто ей было одиноко, тоскли и страшно в этом Богом забытом поселении за высоким забором, и очень хотелось, что бы рядом была хоть одна живая душа, пусть даже и собачья, которая относилась бы к ней хорошо…

Собака съела вторую котлету, затем третью, а потом позволила, именно позволила Кате осторожно опустить руку на лобастую, тяжелую голову. Сперва, правда, собака оскалилась и вздыбила шерсть на загривке, но Катя, не переставая говорить, провела рукой по жесткой темно-рыжей щетине, и волоски улеглись, собака зажмурилась, вздохнула, совсем как человек, когда Катя почесала ей за ухом, и слегка завалилась на бок, доверившись женщине.

Четвертую котлетку Катя припасла для собаки «на потом» — самой ей есть не хотелось, все же, хотя беременность её и проходила достаточно легко, без сильных токсикозов, без приступов дурноты, но временами на Катю наваливалась слабость, отсутствие аппетита, и она могла по нескольку дней не есть совсем ничего, или, наборот, устраивать «праздник живота». Сейчас был период «поста»…

Присев на корточки рядом с собакой, почесывая рыжий бок, Катя вдруг не столько на ощупь, сколько интуитивно, душой почувствовала, что собака скоро станет матерью, потому, в поисках пищи, она и пришла к незнакомому человеку. А может быть, сработал могучий инстинкт материнства, подсказавший собаке, что женщина, находящаяся в таком-же положении, что и зверь, не обидит ее?..

Неожиданно из-за угла дома вышел тот самый, мрачный бородатый мужик, который приносил завтрак. Собака сразу вскочила и угрожающе зарычала, пригибая к земле мощную голову. Мрачный бородач нахмурился, довольно грубо подхватил выпрямившуюся Катю под руку и потащил через сугробы к дому.

Собака прыгнула, быстро и четко ухватив зубами мрачного за свободную руку, и мотнув головой, уронила вскрикнувшего человека в снег! Катя от неожиданности потеряла равновесие и ухнула в мягкий, пушистый сугроб.

Пока она вставала, отряхивая лицо от снега, послышался низкий крик, рычание, потом резкий, похожий на хлопок, звук удара, и рычание сразу сменилось визгом. Катя наконец встала на ноги и увидела, как мрачный второй раз замахивается на припавшую брюхом в снег собаку короткой, витой плеткой с блестящим железным шариком на конце. Удар! Собака взвизгнула, отскочила в сторону, и поскуливая, уползла за дом.

— Как вы можете! — закричала Катя, бросаясь к мрачному: — Она же беременна, ей же больно!

Бородач повернулся, занося плеть для удара, на секунду замер, встретившись глазами с Катей, потом опустил плеть, спрятал её под свою длиннополую шубу и молча, но решительно указал пальцем на дверь дома.

Катя повернулась, вошла, закрыла за собой дверь и с тоской услышала поворачивающийся за её спиной в замке ключ. Снова взаперти! К горлу подкатил тугой комок, Катя упала на кровать и впервые за время своего похищения расплакалась, горько и безутешно, как ребенок…

Катя просидела взаперти до четырех часов. Солнце начало клониться к закату, от деревьев по снегу пролегли длинные, сиреневые тени, на небе появились размазанные, равные облака — предвестники ненастья. Вскоре низкие облака заволокли все, посыпался мелкий, не частый ещё снежок, задул ветер.

В пятом часу пришел мрачный, принес обед — компот, суп, второе. Катя похлебала жиденький бульон, выпила компот, как вдруг за окном послышался какой-то шорох. Катя оторвалась от еды, и невольно вскрикнула — положив лапы на подоконник, с улицы на неё смотрела та самая, избитая мрачным собака!

— Пришла, голубушка ты моя! — охнула Катя, подхватила с тарелки пожаренный куриный окорочек, подошла к окну, открыла узкую форточку и кинула еду в снег. Собака на лету подхватила курятину, и быстро съела, помахивая хвостом.

— Попало тебе из-за меня! Эх ты, бедолага! Чем тебя ещё угостить? На-ка вот, хлебушка! — Катя кинула в форточку недоеденный хлеб, прижалась лбом к стеклу:

— Оба мы с тобой взаперти сидим! Я в доме, а ты — за забором этим! Ну что, все, нету больше у меня ничего! А тебе кушать надо, щенят кормить в животе! Эх, собака-собака! Как хоть тебя зовут? Пальма, Найда, Герда?.. Давай, ты будешь Рыжиком, а? Нравиться тебе? Эй, Рыжик! Была бы дверь открыта, я бы с тобой поиграла, погладила бы тебя, но извини, подружка, не могу!