Сергей Волков – 1918 год на Украине. Том 5 (страница 58)
На следующее утро, тепло распрощавшись с монахами и оставив им пулеметы и запас патронов (у них был охранный отряд), мы снова оказались среди унылой степи на дороге, меченной рядом телеграфных столбов.
Теперь мы шли прямо на Бериславль – и это была последняя возможность переправы. Шли осторожно и не без тревоги. Совершенно естественно, что где-где, а именно здесь противник должен был дать последний бой. Но оказалось другое.
Под Бериславлем была лишь небольшая стычка передового нашего отряда, даже без участия главных сил. Жители говорили, что петлюровцы были настолько напуганы предыдущими боями, что погрузились на приготовленные заранее пароходы и отплыли в Херсон. В панике они забыли или не успели угнать два огромных парома, и теперь в наших руках оказались прекрасные перевозочные средства, что дало возможность переправить все до последней повозки.
Броневой дивизион получил задание стать в заставу на кладбище у въезда в город, и там, среди крестов и могил, белевших во тьме, мы провели ночь.
Ночь прошла тревожно: нам никак не верилось, чтобы противник, ловивший нас в поле, упустил бы случай напасть теперь, в самом уязвимом месте. Но все было благополучно. На другой день после полудня мы начали погрузку на последний паром. Корпус уже переправился. На душе было неспокойно: ведь мы одни да эскадрон конницы оставались на этом берегу. Наконец погрузка закончена; ждем конницу. Вот и она. Цоканье копыт по дамбе, и эскадрон по одному, ведя лошадей под уздцы, всходит на паром.
Команда – и паром медленно отплывает от пристани, погрузившись в белый, как молоко, туман.
Долго плывем точно окутанные облаками, пока сбоку не показались неясные силуэты деревьев – берег.
Мы на той стороне.
«Слава Тебе, Господи», – слышалось со всех сторон.
Многие крестились.
Переночевав в малом хуторе, наутро двинулись по перекопской дороге.
Теперь мы шли спокойно, с отдыхом и дневками, отправив вперед больных и раненых. На пути попадались только грабительские банды, нам никак не страшные, за разгон которых жители были искренно благодарны.
Пройдя Армянск и Перекоп, корпус очутился в Крыму – и в самый день Рождества Христова мы пришли в Джанкой.
Оттуда началась постепенная перевозка частей уже по железной дороге в Симферополь, куда броневой дивизион прибыл последним в самый конец Нового года.
Получилось буквально с корабля на бал. Начало вечера мы провели в большом кафе, а закончили его на балу в женской гимназии.
Через несколько дней в соборе были отслужены панихиды и молебен, а на Крещение части корпуса приняли участие в Крещенском параде.
Но противник не дремал. Через несколько дней по водворении в казармы, в которых был размещен дивизион вместе с добровольческой дружиной, как-то под вечер вдруг взорвалась большая железная печь, разметав вокруг кирпичи и куски металла. По счастью, большинство было в городе. Оставшиеся сгруппировались в противоположном конце помещения, слушая анекдотиста, – и никто не пострадал.
Это было, конечно, делом рук уже местных большевиков.
Через некоторое время начались формирования, дружина и два пехотных полка образовали 34-ю дивизию[150], приняв имена ее частей. Артиллерия превратилась в 34-ю бригаду[151]. Новороссийский полк[152] сохранил свое название, приняв только прежний номер по Русской армии. Броневой дивизион раскололся: часть ушла на бронепоезда по 2 и 3, развернувшиеся весной 1919 года в пятый бронепоездной дивизион[153], часть в пулеметно-мотоциклетный отряд, переброшенный на Кубань, где он влился в 1-й автоброневой дивизион.
34-я дивизия впоследствии легла в основу 2-го корпуса[154], насчитывавшего в своей боевой истории немало славных дел.
По капризу судьбы ей и 5-му бронепоездному дивизиону в конца лета 1919 года пришлось снова столкнуться со старыми знакомцами и участвовать в окончательном разгроме петлюровцев под Проскуровом.
Оглядываясь назад, нельзя не задаться вопросом: имел ли Екатеринославский поход какое-либо значение в смысле влияния на дело Добровольческой армии?
На этот вопрос пусть ответят историки. Мы же отметим следующие обстоятельства, имевшие, во всяком случае, местное значение. Корпус внес значительный моральный подъем в малочисленные и духовно плохо спаянные части тогдашней Крымско-Азовской армии, помог и живой силой и организационно в смысле защиты Крыма, что оттягивало с главных фронтов часть красных войск в период «Акманайского сидения».
Это облегчило нашей армии продвижение на Екатеринослав—Киев, так как в тылу противника она имела свой сильный отряд на Акманае (Керченский полк), который в нужный момент в июне 1919 года, выйдя из Крыма, ударил во фланг красной армии.
Известный ответ на поставленный вопрос дало и главное командование, учредившее «в воздаяние мужества и доблести офицеров и солдат Екатеринославского отряда, проделавших тяжелый зимний поход» знак на национальной ленте.
Черный крест с цветами национального флага – память об этом трудном, но славном месяце.
ЕКАТЕРИНОСЛАВСКИЙ ПОХОД[156]
Когда летом 1918 года русские офицеры стали возвращаться из плена домой – в новообразованную немцами Украину, то она показалась им раем. Белый хлеб! Сахар! Колбаса! В каком угодно количестве и совсем недорого.
От Киева до Екатеринослава наша компания доехала на пароходе, так как поезда ходили еще нерегулярно. В Екатеринославе мы попали в австрийскую зону оккупации. Поражала исключительная корректность австрийского воинства. Ни малейшей «победительской» надменности в поведении солдат и офицеров на улицах. Когда мне пришлось зарегистрироваться в австрийской комендатуре, то принимавший меня военный писарь получил нагоняй от своего начальника за то, что осмелился в моем присутствии сесть, не спрося моего разрешения.
– Русский офицер, пускай он всего лишь демобилизованный воин неприятельской армии, все равно офицер, и нижний чин должен относиться к нему с уважением, – яростно, топорща усы, орал австрийский хауптман.
Во всех учреждениях города власть действовала и управляла именем пана гетмана Скоропадского. В канцеляриях, впрочем, сидели царского времени чиновники, большей частью – местные уроженцы. Среди них попадалось немало и таких, которые в мирное время любили щеголять своим украинофильством. В связи с начавшейся, по приказанию из Киева, украинизацией государственного аппарата стали производиться опыты с составлением бумаг на «ридной мови». Это было, конечно, одновременно – комедия и трагедия. Сидит, бывало, над столом какой-нибудь «пан, добродий» Самойлович или Ковошенко, и крупные капли пота стекают по его носу на лежащую перед ним бумагу.
– А штоб вас усих собаки зъилы с вашей украинизацией, – ворчал незадачливый «пан добродий». – Мени тут нужно делом заниматься, а не пустяками. По-руськи бумага давно была бы готова, а на этой чертовой мови ничего не выходит.
Впрочем, лично я от украинизации нисколько не пострадал. Окончив в свое время классическую гимназию в г. Ломже и зная поэтому сносно польский язык, я быстро нашел выход из положения: брал польские слова, пристраивал к ним украинские окончания и склеивал все это вместе в избитые, принятые в русском делопроизводстве выражения. Все чинодралы, и в особенности наиболее «щирые», приходили ко мне за помощью. Сам пан директор пришел в восторг от моей лингвистической изобретательности и, хохоча иной раз до слез, подписывал составленные мною «стосунки» и «видношения».
– Непонятно. Ей-богу, ни черта понять невозможно. Нет сомнения, что написано по-украински.
Новая республика стала организовывать свою вооруженную силу, и в Екатеринославе началось формирование 8-го украинского корпуса. Правда, создавались лишь одни офицерские кадры, так как немцы пока что не доверяли своему марионеточному союзнику. Но все-таки по вечерам по Екатериновскому проспекту стали фланировать какие-то военные, одетые в форму, несколько отличавшуюся от старой русской.
Екатеринослав был крупным центром, и в мирное время в нем размещался порядочный гарнизон: два пехотных полка, артиллерийская бригада, мортирный дивизион, штаб дивизии. Так что летом 1918 года город оказался переполненным оставшимся не у дел офицерством. Часть устроилась на службу в начавший свое формирование 8-й украинский корпус; многие спешили поступить в Горный институт и новооткрытый Екатеринославский университет; некоторые пристроились на службу по гражданскому ведомству, а большинство – просто слонялось без дела, проедая свои военные сбережения или проживая у своих родных. В уличной толпе иной раз попадались молодые люди, одетые в старую русскую форму с погонами, и с трехцветными угольниками на рукавах. Это были вернувшиеся с Дона и Кубани офицеры Добровольческой армии. Вести, приносимые ими оттуда, были крайне неутешительного свойства. Демобилизованные офицеры сознавали, что, пока на западноевропейском фронте война продолжается, русский вопрос еще не решен; ждали победы союзников и почему-то были уверены, что англичане и французы первым долгом примутся за восстановление русской вооруженной силы.
А в общем, пока летнее солнце светило над Екатеринославом, а по улицам ходили австрийские патрули и рынки были переполнены снедью, жизнь в городе протекала весело. Всевозможного рода рестораны, кабаре, кинематографы и клубы работали вовсю.