Сергей Волков – 1918 год на Украине. Том 5 (страница 57)

Наконец симфония огня окончилась. Мы очнулись. Но что же это было? Корпус ли нам указывает направление, противник ли нас ищет? Кто может на это ответить?

Вскоре вернулась разведка, но с печальной вестью – дороги она не нашла.

Поехали назад. Проблуждав всю ночь, только под утро попали в Ново-Воронцовку и, не задерживаясь там, вошли на Бериславльскую дорогу. Проскочили вовремя, потому что на рассвете село было занято петлюровцами.

Ехали осторожно и в большой тревоге, так как в Воронцовке мы смогли узнать только то, что бой окончился к вечеру и корпус ушел, вероятно, на Бериславль.

Только под утро наткнулись на хуторок, где была тыловая застава от корпуса. Узнали, что все благополучно и что мы идем по верной дороге.

Наступил день, ночные призраки исчезли, но какая усталость охватила все тело! Ведь идут вторые сутки, как мы на подводах, почти ничего не евши. Лошади наши, проделав около 90 верст, тоже едва держатся.

Вдруг откуда-то ветер доносит знакомый грохот. Явственно – пушки – и впереди. Неужели опять бой?

К полудню втягиваемся в глубокую балку, карабкаемся по склону, взбираемся на его верхушку, и перед нами разворачивается точно батальная панорама.

На склоне холма приютился обоз и лазарет. Сбоку ведут огонь пушки; на холме – очевидно, штабная группа, а там вдали перед опушкой села наши цепи, врывшиеся в землю. На окраине села то и дело возникают взлеты наших разрывов.

Но вот что странно – в обозе засуетились, подводы ринулись вперед, все куда-то бегут, тащат пулеметы и направляют их в нашу сторону. Сначала мы не можем понять, в чем дело, наконец догадываемся: нас принимают за противника и вот-вот откроют огонь.

Машем им платками, кричим. Командир высылает двух верховых – те мчатся во весь опор, махая шапками.

Наконец все разъяснилось. Оказывается, генерал Васильченко потерял всякую надежду на наше возвращение; пошли уже вторые сутки, а нас все нет. Штаб решил, что мы погибли.

Едва паника улеглась, начались взаимные расспросы. Оказывается, пройдя всю ночь, утром корпус наткнулся на это село, в котором засел противник. Начало было трагическим. По каким-то сведениям село было якобы никем не занято и в нем было все спокойно. Поэтому, не сделав предварительной разведки, туда поехали квартирьеры и через пять минут попали в засаду. По ним был открыт убийственный огонь. Некоторые там и остались, упав на месте; кое-кто спасся, кого выручили хорошие лошади.

Подошел корпус. Завязался бой. Генерал хотел выбить противника артиллерией, которая гвоздила позиции с самого утра, не желая вызывать атакой лишние жертвы. Да и части смертельно устали (бой вчера в течение целого дня, ночной переход и опять бой). Но перед вечером пришлось начать наступление. Село было взято без большого труда, и мы расположились там на ночлег.

Наутро мы с облегчением покинули это негостеприимное село (по имени Дудчаны) и двинулись по Бериславльской дороге.

Корпус постепенно выходил из дефиле. Мы шли к Днепру, но железная дорога оставалась далеко сзади.

Переход был неспокойным. По пути попадались мелкие махновские и прочие банды. Одни успевали убежать во всю прыть, но кое-кто был захвачен.

Сделав длинный путь, к вечеру корпус подошел к большому и благоустроенному монастырю. Броневой дивизион, шедший в арьергарде, застрял у подъема в гору. Истомленные лошади не могли идти по крутому и грязному подъему. С разрешения генерала мы остались на ближайшем хуторе верстах в пяти от монастыря. Никому не приходило в голову, что нас ждало трагическое пробуждение.

Утром, когда мы одевались, раздался отчаянный крик:

– В ружье, пулеметы на позицию!.. Жив-во!

Шагах в тысяче от сада в задней части хутора маячила большая конная группа, наскочившая на наше охранение, а за нею тянулась длинная лента повозок, теряющихся в туманной дали.

Люди соскочили с подвод и залегали в цепь, загибая фланги, с явным намерением охватить хутор с трех сторон. Начался пулеметный и ружейный огонь.

Противник наступал правильными перебежками с пулеметами. Начальники шли впереди. Видно было, что это настоящие солдаты. Мы ведем интенсивный огонь, но вскоре обнаруживается обстоятельство, ударившее как обухом по голове: у нас может не хватить патронов, так как подвода с боеприпасами успела вечером уехать в монастырь. На позиции оставляют только пулеметы и с десяток лучших стрелков, остальные собираются в доме и набивают из того, что имеется на руках, пулеметные ленты. У нас прекрасная позиция: каменный забор, в котором успели сделать бойницы и что нас прекрасно укрывает. Но все же кое-какие потери есть. Первым ранен генерал Кислый[149], который случайно застрял на хуторе и, как старший, принял командование.

Время идет. Противник наступает методически – все ближе и ближе, несмотря на потери: нам видно, как на поле там и сям остаются сзади цепей лежащие фигуры. Через некоторое время мы окружены со всех сторон. Часть пулеметов и стрелков перемещается на правую и левую стороны сада и в дом.

Как-то теряется счет времени. Временами чудится, что происходит какая-то бешеная скачка. Точно, стремясь вперегонку, вырываясь куда-то вперед, сбоку, справа, слева, сзади, перед нами – клокочет прерывистый металлический вихрь. По саду мечутся командир капитан Каштелян и его помощник капитан Добровольский, подбодряя, обнадеживая.

– Еще немного – должна быть выручка. Не дрейфь!

– А патронов хватает?

– Экономьте. Но пока есть.

– А потом?

– Что Бог даст.

В самом деле, где же корпус? Почему он медлит? Туда были посланы еще утром верховые, но смогли ли они доехать? А если корпус ушел раньше? И сколько времени мы сможем продержаться? Эти думы смутно бродили в мозгу. Это не было связным течением мысли, но ее отдельные броски, и они не мешали делать то, что нужно, определять расстояние, менять прицел, иногда даже переговариваться с соседом… А время идет. Цепи приближаются, уже можно рассмотреть контуры отдельных лиц. Злобнее и резче грохочут очереди, будто пулеметы надрываются в последнем усилии, и кажется, что это серое поле кругом, линии вражеских цепей, треск стрельбы и стоны пуль, вся обстановка затянувшегося боя – это вечность без конца и начала; и в сознании нарастает новое чувство – какая-то странно-покойная покорность судьбе: будь что будет…

И вот, когда казалось, что всякая надежда потеряна и ближайшие цепи перебегали в 250—300 шагах от нас и кое-кто уже стал прилаживать к ноге веревочные петли, чтобы в нужный последний момент привязать к спуску, вдруг грохнул пушечный выстрел. И право, как нам показалось, у задней цепи возник столб дыма и взметанной кверху земли. Еще выстрел, и новый разрыв. Еще и еще. Корпус открыл огонь.

Неприятель еще движется, но медленнее, перебежки короче, залегает дальше. Успеем ли мы задержаться? Но уже настроение поднялось, лица просветлели, на них не видно того землистого оттенка и сосредоточенно сжатых губ, как полчаса тому назад.

Наконец к нам доносится откуда-то издалека едва слышное: ур-ра, кто-то кричит из дома: наша конница! выручка идет!

Через несколько минут показались и пехотные цепи. Первой шла дружина со своим трехцветным флагом.

В последнем усилии мы еще увеличиваем огонь, уже не жалеем патронов. Наступление явно приостановилось. Кольцо, охватившее хутор, начало разжиматься, и фланги сами отходить назад. Через короткое время дрогнул и центр, а через полчаса под напором конницы, хотя и отстреливаясь, противник бежал к подводам и, погрузившись, уходил в степь. Его далеко не преследовали, не желая утомлять лошадей.

Тут только мы с удивлением заметили, что приближается вечер. Значит, бой тянулся почти целый день.

Оказывается, корпус узнал поздно о нашем столкновении; пока выручка добралась, прошло еще некоторое время. Долго не решались открыть артиллерийский огонь, так как был туман и боялись попасть в нашу позицию.

Пока шла уборка неприятельских раненых, мы задержались у хутора. Некоторые и тут не хотели сдаваться, предпочитая покончить с собой. Вероятно, они думали, что с ними поступят так же, как они поступали с нашими пленными.

Мы подошли к одному из них, большому, атлетического вида человеку. Он выхватил из-за пояса гранату; трудно сказать, хотел ли он ее метнуть в нашу группу или взорвать себя, но она разорвалась в его руках, распоров ему живот.

Вечерело. Мертвенно-тихим было сумеречное поле. Находила тьма, окутывая еще неубранных раненых, трупы людей и лошадей, брошенное оружие. Небо точно задерживало траурное покрывало над общей могилой.

Стали расспрашивать раненых. Оказывается, наступала бригада, так называемая «железная», и на командных постах были офицеры и матросы. У нас был один убитый и всего несколько раненых – спасал каменный забор.

Часа через полтора мы были уже в монастыре, где монахи нас встретили с необычайным радушием. Пока готовился ужин, прошли в церковь. Шла вечерня.

Неярко горели редкие свечи перед алтарем, бросая блестки на позолоту икон. Медленное монастырское пение, неторопливая служба, полутемная церковь – все было так, как сложилось веками, как неумирающее наследие наших предков.

В этой тишине русского храма чудилось веяние той общечеловеческой правды и национальной традиции, в защиту которых мы поднялись против стихии ненависти. И верилось, что снова Россия станет единой и цельной, перейдя через период братоубийственной вражды. Но когда?