Сергей Вольф – Кто там ходит так тихо в траве (страница 29)

Несколько раз промелькнул Бома. Краем глаза я видел, что он посматривает на меня, но как — зло, безразлично? — этого я не рассмотрел. Он тоже танцевал, как и все, веселился и хохотал басом, но, когда танец был медленный, тихий, он становился серьезным, откидывал голову назад и закрывал глаза. Танцевал он с разными девчонками, но чаще всего с малюсенькой семиклассницей, до того маленькой, что я даже думал сначала, что она какая-нибудь там третьеклашка, ну, вроде бы особо талантливая, и ее пригласили к нам на вечер, на концерт, но потом я увидел у нее на плече жетончик, вернее, бумажный такой плакатик: «7-й «Б». Ответственная дежурная вечера». Надо же. Один раз мы встретились с Бомой глаз в глаз, я тут же отвернулся (он вроде бы тоже) и стал искать в толпе Тому, но почему-то не нашел, куда-то она задевалась.

Но я еще столкнулся с ней в этот вечер, не на самом уже вечере, а когда танцы кончились и все повалили в раздевалку. Я и Жорка Питомников одевались рядом с ней и вместе вышли на улицу. И тут, когда она уже сбежала по лестнице вниз, а мы только начали спускаться, я увидел, как навстречу ей идет... Вербицкий, английский мальчик, этот белый свитер... Я не знаю, как тут выразиться, но что-то ударило меня прямо в сердце, что-то вроде большой пули, и осталось там.

Вербицкий сказал:

— Привет, Том! — И взял ее под ручку. — Ты извини, что я не пришел на ваш балаган, были неотложные дела.

— Ничего, — сказала она. — Ерунда был вечер.

— Подожди, Жорка, — сказал я, хватая его за руку, и крикнул: — Тамара!

Она обернулась, и я подбежал к ней. Пуля так и сидела у меня в сердце.

— Извини, — сказал я. — Можно тебя на секундочку?

Она подняла брови, оглянулась на Вербицкого, а он отвернулся молча, будто не узнал меня, и она отошла немного в сторону.

— Прости, — сказал я. — Можно я у тебя спрошу?

— Ну!

— Болели у тебя не так давно уши?

— Какая глупость! Ну и что? Ну болели.

— А было так, что, когда они болели, ты выходила на улицу, гуляла?

— Ну было.

— С больными ушами?!

— Ну когда полегче стало. Глупо. А что?

— А ты не была на стадионе? Не гуляла с...

— Ну, гуляла. Ну и что?

— Все, — сказал я. — Спасибо. Извини. Я очень, очень рад, что ты тогда не сумела слапать мою птичку, хотя я совершенно не сержусь, честное слово.

Я повернулся и пошел. Жорка ждал меня. Он не глядел на меня и не тронулся с места, когда я подошел.

— Знаешь... Жорка, — выдавил я из себя. — Ты что собираешься делать?

— Да не знаю, — сказал он и поежился.

— А я... знаешь, сейчас пойду, мне пройтись надо. Понимаешь... я... у меня что-то с головой не в порядке...

— Конечно, иди, Гром, — сказал он. — А я помчусь домой, попишу чего-нибудь. — Он так ни разу и не посмотрел на меня. — Ну, пока. Смотри только, не болтайся долго на ветру, лучше сгоняй в кино.

Но я не пошел в кино.

Я долго ходил вокруг искусственного пруда, пока боль в сердце не утихла немного, и пошел домой.

Мама схватила меня за руку, утащила на кухню и закрыла дверь.

— Прости меня, — сказала она. — Я все знаю. Не сердись, я звонила вашей Евгении Максимовне, я узнала в школе ее телефон и позвонила. Она сказала, что все уже знает, какой-то товарищ, кажется, Питомников, да, Питомников все рассказал ей, ты сам не стал бы жаловаться, я теперь понимаю. И она сказала, что это вовсе не твои двойки, как они к тебе попали, ей неизвестно, но она уверена, что не твои, что иначе ты бы сам сказал мне. Мне так стыдно, так стыдно. (Я стоял около нее, и меня колотило.) Когда я их увидела в журнале, я не могла думать, что они не твои, но когда ты сам сказал мне, что они не твои, я обязана, обязана была поверить тебе, даже если мне было непонятно, откуда они. Неужели ты не простишь меня?! (Меня страшно колотило.) Неужели ты никогда не простишь мне, что я позвонила Евгении Максимовне?! Прости меня!

Она прижала мою голову к себе, и что-то сдавило мне горло. Мне было так стыдно за себя, слов не найти.

— Мама, — сказал я, еле выдавил из себя, — не надо. О чем ты говоришь?! Все в порядке, все в порядке. — И, вдруг поняв, что сейчас произойдет, я рванулся от нее, отскочил и бросился из квартиры. — Я сейчас! — крикнул я. — Не волнуйся! Не надо волноваться! Я забыл кое-что.

Я летел по лестнице вниз, этажи так и мелькали — один, один, еще один...

И все-таки я не успел выскочить на улицу и разревелся прямо на лестнице, разревелся, как слюнтяй, ужас какой-то.

Я выскочил из дома и бросился в темноте к тем кустам, под которыми были скамейки и стол, где старики из нашего дома играли в домино и где я в свой день рожденья слушал флейту на патефонной пластинке.

Я влетел в эти темные кусты и там уже разревелся по-настоящему.

Из меня так хлестали эти слезы, что я думал, я умру.

Противно сказать, но мне легко было плакать, никакого горя я не чувствовал, я так разошелся, что даже перестал стыдиться своих слез, и ревел до тех пор, пока мне не стало легче. Ужасно я устал.

Я плакал первый раз в жизни.

— Стыдно! — сказал Радик Лаппо. — Мне так очень стыдно. Не успел человек приехать в Ленинград и поступить в новую школу, а какой-то подлец потихоньку влепил ему в журнал две пары!

— Да брось ты, — сказал я. — Ни на кого я не сержусь. Разобрались, что не мои двойки, и хватит.

— Погоди, — сказала мне Евгения Максимовна. — Не мешай. Пусть все, кто хочет, высказываются.

После пятого урока она сразу же вошла в класс, велела всем остаться, и тогда я понял, почувствовал, о чем пойдет речь. Она объявила всем, что́ произошло, в классе зашумели, и после стало тихо. Она сказала, и глаза у нее были чернее черного:

— Я, ребята, не люблю такие истории. И не только потому, что это стыдно для класса и для каждого из нас, но и потому еще, что любой из нас, кто знает, что он не виноват, начинает плохо думать о ком-то из своих товарищей. Стыдно это еще и потому, что приходится вести вроде как допрос, и потому, что тот, кто это сделал, мучается и боится признаться, — мне даже жалко его, этого человека. Но вот что я вам скажу, не думайте, пожалуйста, что я собираюсь держать вас в классе до тех пор, пока этот человек не признается. Ничего подобного. Мы поговорим полчаса, обсудим этот поступок, тот, кто хочет, выскажется, и мы разойдемся. Я в принципе не против, чтобы этот человек так и остался со своей тайной. Возможно, ему будет нелегко, но я не собираюсь никого брать измором.

Все опять зашумели, стали переглядываться и пожимать плечами, после кто-то выступил, не помню уж кто, за ним Галка Чижова, она сказала, что это подло, то, что случилось, потом Евгения Максимовна вышла из класса, и тогда все стали орать и спорить, и мне вдруг стало противно, потому что все это было как бы из-за меня и еще потому, что я понял, что некоторые орут, боясь, что думают на них.

Вернулась Евгения Максимовна. Тогда выступил Радик Лаппо. После него опять наступила тишина, и в этой тишине молчаливый Генка Грушков сказал:

— Евгения Максимовна, прошло полчаса?

Кто-то хихикнул, а она сказала:

— Осталось пять минут, Гена.

— Мало осталось, — сказал он. — Ну ладно, это я вкатил ему двойки.

Все повернулись к нему, грохнули крышки парт, и сразу стало так тихо, как не бывает даже на уроке.

Генка стоял, растопырив свои уши и слегка улыбаясь.

— Почему ты это сделал, Гена? — спросила Евгения Максимовна.

— Да знаете, — сказал он, все улыбаясь. — Трудно поверить, но вот к нам в гости приехал геолог и путешественник, очень неразговорчивый старик, но стоило мне самому получить пару по географии, как он так разошелся, что я удивился. Он сказал, что это стыд и преступление — не знать географии, и битый час рассказывал такие интересные истории из своих путешествий, что я слушал затаив дыхание. После я его просил рассказать еще, но из него ведь слова не вытянешь, вот я и решил сам себе влепить пару, не дожидаясь, когда меня вызовут, и в дневник себе поставить, чтобы он еще порассказал. Видно, я ошибся, ведь наши фамилии рядом, и влепил пару Громову.

Все жутко хохотали, когда он кончил, но Евгения Максимовна даже не улыбнулась.

— Садись, Гена, — сказала она. — Я не сержусь, но не стоит брать вину на себя — это не выход, тем более что ты забыл о второй двойке Громова, по арифметике.

— Да-а, это я не учел, — сказал он и сел, и сразу же громкий голос басом произнес:

— Это я сделал! Я!

Все поглядели на Бому — он уже шел к столу Евгении Максимовны.

— Скажи, Боря, это правда? Я могу быть уверена? — спросила она.

— Да, — сказал он и опустил голову.

— Идите домой, ребята, — сказала Евгения Максимовна. — А ты, Боря, пожалуйста, останься ненадолго.

Все спускались по лестнице и обсуждали эту историю, но я не слушал ничего и молчал. Я сразу же ушел от всех и пошел домой не вокруг школы, а через школьный двор и после не по своей улице, а по другой, чтобы очухаться от всего, что произошло. И тут кто-то окликнул меня: «Громов! Громов!» — обернулся и увидел Рыбкину, она совсем запыхалась.

— Громов! — сказала она. — Погоди минутку.

Я остановился.

— Вот, — сказала она. — Я шла за тобой. Слушай. Генка, конечно, пошутил, но Бобу Макарову все поверили! Только это не он сделал, это я, и ты верь мне, это я, честное слово. Я не буду говорить тебе, почему я это сделала, неохота, и почему в классе не сказала, тоже не буду объяснять, только я не подлая, нет. Вот, возьми свой лотерейный билет, мне подарки ни к чему, и жалеть меня нечего, и не разговаривай со мной больше, хотя я совсем, совсем на тебя не сержусь, ты ведь не виноват, что хочешь дружить не со мной, а я не подлая, нет...