Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 7)

О чем мы с ней говорили? И это довольно четко выплыло вдруг из прошлого тумана. Первый раз это был даже не разговор. В первый раз я увидел ее из окна. Шел дождь (было это летом), и я разглядел, что кто-то сидит совсем один во дворе на скамеечке, под прозрачным плащом и, подтянув коленки к подбородку, вроде бы читает, а дождь идет. Пока меня разбирало любопытство и я спускался во двор, дождь почти перестал, но этот кто-то не уходил, читал. Подойдя уже, я понял, что это Региша. Я плюхнулся, балда, молча на мокрую скамейку и замер, понимаю, что вышел зря, да и плюхнулся на мокрую скамейку зря, разговора не будет: Региша ни с кем не разговаривает. И вдруг она сказала, глядя мне прямо в глаза, одну всего фразу, и такую, на которую я ничего в ответ от себя предложить не мог, кроме разве что невнятного бормотания или глупого кивка. Она опустила ноги со скамейки на землю, резко скинула с головы прозрачный капюшон, захлопнула книгу и, поглядев мне прямо в глаза, сказала эту одну фразу, и было такое ощущение, что она говорит ее и мне, и при этом вовсе не мне именно, а просто одушевленному предмету, который перед ней оказался.

Вот что она сказала:

— Если закрыть глаза, но очень глубоко закрыть глаза, чтобы была непроницаемая ночь, и максимально представить себе бесконечность, то можно потерять сознание. Или вообще прекратить существовать. Навсегда.

После этого она ушла, но это вовсе не значит, что я видел, как она встала и пошла от меня, постепенно удаляясь. Было такое ощущение, что она медленно улетает от меня, тая в какой-то темнеющей дымке. Она точно так же — не просто ушла, как обычный человек, а именно что растворилась в пространстве, как и ее фраза, — была не просто словами девчонки, которая выпендривается перед тобой на лавочке, во дворе, а была именно что тем, что Региша секунду назад сильно пережила и как бы нечаянно тебе обронила.

Она медленно улетала от меня, и контуры ее плаща немного светились каким-то розово-зеленым фосфоресцирующим светом.

Конечно, если каждый день кикаешь по шайбе во дворе, шпаришь на игровых автоматах, болтаешься по городу, — такое вполне можно позабыть. Может быть, и не навсегда, но позабыть.

И как это ни нелепо, второй наш разговор с Регишей (уже именно разговор) я тоже позабыл, хотя — и теперь это стало ясно — тоже не навсегда.

Скорее всего, это было в начале прошедшего августа, незадолго до моего дня рождения. Стояла два дня стопятидесятиградусная жара, деваться некуда — а это было в августе. Главный же довод за то, что это было как раз в те дни, вот какой: мы встретились с Регишей в диетической столовке недалеко от дома, обедали по случайности вместе, а это могло быть только тогда, когда мамы Риты долго нет в городе; она-то как раз и отсутствовала в августе, была в невероятно ответственной командировке и приехала только за день до моего дня рождения, чуть не опоздала.

Меня тогда как громом поразило: жарища адова, люди ходят мокрые, как мыши, в чем попрохладнее, чуть ли не в купальниках, а Региша была в толстом вязаном свитере.

Я думаю, это, конечно же, я к ней подсел, правда, не видя ее, а балансирую подносом, чтобы его не брякнуть об пол, и уткнувшись потом носом в тарелку. Если бы она садилась за этот стол после меня, то вряд ли, увидев меня, села бы. Нет, ничего у нее против меня не было (как, впрочем, и «за»), но все же я был человеком как бы знакомым, мог, конечно, и заговорить с ней, а она была крайне молчаливой девчонкой, каких почти и на свете не бывает. Трудно и как-то даже страшно было представить себе, каково же ей в школе. Конечно, когда я подсел к ее столику, она не ушла, это уж было бы просто показухой, а она тем более, я уже говорил, ничего особенного против меня не имела. Со всеми во дворе (я видел, замечал) она здоровалась, не произнося ни слова, делала просто такой кивок головой, довольно легкий, почти незаметный. И со мной она так же здоровалась, так что я был не хуже других, просто некто Егор Галкин — миллиардная частичка космоса, не более того. Но когда мы оба только принялись за наши сказочные гуляши с подливой, и я увидел, что напротив меня сидит она, и она поняла, что я ее увидел, а солнце так и жарило прямо в центр этой столовки, как через увеличительное стекло, — и я сообразил, подумал даже, что очень трудно будет молчать, раз уж мы почти столкнулись глазами, а гуляш только начат и до изумительного компота еще далеко. Ей, я думаю, молчать было бы просто, если бы мы оба были молчуны, но мне-то молчание было несвойственно, и если бы я так и поступил, вышло бы ненатурально. Но и как сказать, и что именно, — я не знал. Все было именно что ненатурально. Я не столько ел, сколько механически шевелил вилкой мой любимый гуляш.

Выручила меня простая вещь: оба мы одновременно, ну тютелька в тютельку по времени, поднесли к губам стаканы с нашим ароматным компотом. Одновременно же мы оба увидели, что каждый, хоть и бегло, смотрит на другого, и я улыбнулся, честно, иначе было как-то нелепо. И Региша тоже, я умудрился заметить, улыбнулась, в мою, так сказать, силу улыбки, деленную на сто; собственно, не мне вроде бы улыбнулась, а тому, что происходило. Разрази меня гром, если она помнила, что человек, которому она когда-то сказала, что бесконечность может свести с ума, — что этот человек — именно я. Ничего она, я думаю, не помнила.

Появились какие-то дурацкие мысли, что, может, мы и компот допьем вместе, и закончим в одну, так сказать, десятую долю секунды. Смешно, но именно так и вышло. Встал я, правда, из-за стола на вздох позже, чем Региша, поплелся к выходу, тут же увидел громадную просьбу на стене к товарищам едокам самим убирать за собой «использованную» посуду, повернулся, чтобы удовлетворить эту просьбу, — Региша горочкой ставила мои тарелки на свои, чтобы унести.

Я вышел на улицу.

Она появилась почти сразу же, и то количество слов, которое я потом произнес, было таким ничтожным…

— Домой? — спросил я.

Она пожала плечами.

— Жарко, — сказал я. — Зачем свитер?

— Трясет, — ответила она, а мы уже шли куда-то, мне показалось, туда, куда идет она.

— Заболела?

Полукивок.

— А что, что именно?

Пожала плечами.

— А температура?

— Тридцать восемь ровно.

— Надо лежать, — сказал я. — Попьем пепси?

— Хорошо.

Со стороны могло показаться, что она и говорить-то со мной не хочет, не то что идти рядом или уж тем более пить пепси, но я чувствовал, что это не так.

Мы шли к площади Мира; когда-то, когда мне было ноль лет (а, может, кстати, «минус»? Минус столько лет, сколько оставалось до моего рождения), эта площадь называлась Сенной. Мы молчали, вернее было бы сказать, я молчал, но почувствовал вдруг, что мне делать это легко. А о чем, собственно, говорить?

Мы остановились у специального пепсиного ларечка, красного такого, с синим, как и пепсина этикетка.

— Деньги есть, — сказал я Регише. — Денег куча. — Разговорился я — не остановить.

Она кивнула.

— Не холодное, не очень холодное пепси? — спросил я у девушки в ларечке.

Мне почудилось — Региша вдруг прикоснулась пальцами к моему плечу, дернуло током, я обернулся: она стояла в метре от меня. Ничего общего. Ошибка.

— Пепси как пепси. — Это девушка-продавщица. — По погоде. Горяченькое.

— Два стакана горяченького.

Смех. Шутки. Вся площадь хохочет. Молчит только Региша.

— Еще? — Это я у Региши спрашиваю.

Кивает. Пьем еще. Денег навалом. Можно строить ранчо. Рубля три точно есть. В крайнем случае перехватим копеек сорок на пару лет у Джефферсонов, ну, у тех, что возле Маклафлинской балки живут, ну да это те, у которых в прошлом году гнедая двухлетка Сьюзи ногу сломала.

— Еще?

Кивает отрицательно. Вернее, качает головой.

Вышли на канал. Такое впечатление, что вода испаряется прямо на глазах.

— Домой? — говорю, и не дожидаясь ответа: — Тебе бы лечь надо.

— Да, возможно.

И вдруг, после паузы, через сто шагов:

— Некоторые заслуживающие уважения люди считают, что в диком современном мире… да нет, вообще в мире… помогает выжить только любовь одного человека к другому. Ладно, я верю. А вдруг это не так?

— То есть? — спрашиваю.

— А что, если и любовь не помогает?

— Как бы ее нет, любви? — глупо, хотя и не сразу спрашиваю я.

— Есть. Но не помогает.

И жест рукой. Какой жест — не объяснить. Вроде бы молчи. Но жест не грубый. Просто обозначение.

Дальше идем молча. Мне кажется, я заболеваю. Уже болен. Не заразился, а болен. Сам. Изнутри. Вдруг она говорит, очень мягко причем:

— Мы пришли. Спасибо.

Я ищу, одуревший от болезни, наш дом. Ничего общего — до него еще целый день пути.

— Дальше я одна. Сама.

И уходит. А я стою, как пень, с раскаленным градусником под мышкой. Оторопел. А дальше типичные идиотские мысли, что-то вроде: ну-с, ладно, не больно-то и хотелось, в жизни много еще есть прекрасного. Полная чушь! Однако прошло пару часов, заскочил к Пирожку, Маккартни послушали, какую-то рок-группу «Ракета» из города Сланцы, Гек Куцера щенка принес показать, побежали к Вовочке Овсянику, потом все вместе — к стадиону им. Ленина, купаться, — и все забылось.

Высокие загорелые ноги в белых гольфах, жара, толстенный свитер. Пепси, пожалуй, и вправду было горячим. Значит, как это выглядело? Жара, температура плюс сто, канал кипит…

«Дальше я одна. Сама».