Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 41)

Эта песня тоже была вокализ, без слов, и, откровенно говоря, я не могу сказать, взяла она меня за душу или нет, но что-то такое она со мной сделала, вытворила. Вдруг впервые за эти дни в голову полезли новые мысли, обнадеживающие, что ли. Да, думал я, все было верно, было: Стив, какой ни есть, это ее брат, может быть, самый близкий человек в семье; да, он единственный, кто защищал ее в школе, когда она была маленькой; да, когда она вызволяла его из предпоследней темной историйки, ее и его предупредили, что это в последний раз: еще раз и все; да, все было так, а я, я затеял с ним драку, и все вон как кончилось. Не будь драки — и ничего бы не было, по крайней мере по моей вине и причине. Но… Но ведь могла же она потом, именно потом, не под горячую руку, а спокойно понять, что я все-таки был здесь ни при чем, не виноват. Вот именно — абсолютно не виноват. Она же умница, она же могла потом понять, что Стив действительно издевался над Брызжухиным. И она должна была понять, что Стив вел себя подло, именно что подло, и это нормально, что я не удержался и полез на него. Это же мог сделать и кто-то другой, вовсе не я, хотя, как видно, никто другой и не смог. Даже Феликс Корш. А ведь могло быть и по-другому, и тогда бы не я, совсем не я был бы причиной, по которой Стива взяли. А раз так, все бы в Регише взбунтовалось вовсе не против меня. Это же чистая случайность. Да и то, что милиция там оказалась, тоже в достаточной степени случайность. Все случайно. Это-то она могла потом понять? Не сразу — но понять. И может, так оно и есть, поняла, но, конечно, молчит, не звонит, не подходит: она ведь такая, особая. И ничего никогда не скажет первой. Это я должен сделать, я. Я должен подойти к ней, позвонить. Нет, лучше подойти. Как это я сам не сообразил? Тоже пусть не сразу, а потом. Почему это подобные мысли прямо завертелись, закружили меня именно после случайного, вот именно, случайного толчка — «Песня для Регины»? Ведь этого толчка могло и не быть, ведь так? А Регина, возможно, ну, нет, не ждет, конечно, но…

В антракте я метнулся к папане в артистическую, мы попили чаю с бутербродами (я сидел как на иголках, но вовсе не потому, что хотел немедленно мчать к Регише, нет, нет), в конце антракта я сказал ему, что домой мы поедем не вместе (он сделал удивленные глаза), что на втором отделении я буду, но уйду, по времени, минут на десять раньше конца, мол, надо к Юлику, кое-что связанное с уроками, совсем, мол, забыл, а вечером, дома, увидимся. Чуточку грустно, но соглашаясь, он кивнул мне.

…Я выскочил из ДК минут за пятнадцать до окончания концерта и — повезло! — влетел в пятидесятый автобус. Зачем? Почему? Непонятно: домой я не собирался. Доехав до Обводного канала, я рывком выскочил (как и вскочил) из автобуса и, перейдя Московский проспект, пошел вдоль канала в сторону Балтийского вокзала; почему-то не просто по проспекту, в сторону дома, или куда глаза глядят, а именно вдоль Обводного канала, который я не любил: прямой и неживой какой-то, какой-то технический, он вызывал у меня тоску, не то что, скажем, Мойка или даже канал Грибоедова. Я шел медленно, было поздно уже и мало, почти никого, народу. Что-то ноющее, но почти счастливое прыгало во мне, я медленно шел почти над самой водой канала, глядя напряженно вперед, и впереди меня, метрах в пятидесяти, шел в ту же сторону, что и я, какой-то мужчина, и, когда он чуточку отклонялся влево или вправо (или я это невольно делал), мне казалось, что впереди этого мужчины еще кто-то идет. Через одну-две минуты мужчина этот впереди меня вдруг резко свернул в сторону и стал пересекать улицу, набережную канала, а я ускорил почему-то шаг; передо мной, вдалеке, действительно кто-то шел, и я вдруг увеличил темп еще немного; я почти был убежден, что впереди меня и уходя от меня идет Региша.

Вдруг я побежал. Я бежал так быстро, как, мне казалось, никогда не бегал, я даже задохнулся немного, остановился и крикнул: «Региша», но эта девочка не обернулась. Я постоял чуть-чуть и снова побежал. И когда у меня опять перехватило дыхание, я снова остановился и снова крикнул: «Регина! Региша!» Девочка продолжала идти, разве что на мгновение повернула голову в мою сторону. Задыхаясь, я побежал дальше и бежал до тех пор, пока не догнал ее и не пошел рядом, сгибаясь и дыша всеми легкими через рот, честное слово, как старик какой-то.

— Это… я, — прошептал я. — Я кричу тебя, кричу…

— Что ты хотел? — спросила она, идя рядом со мной и ни на миллиметр, ни на йоту не поворачивая ко мне лицо и глядя строго вперед.

— Я хотел… я хотел… догнать тебя, — сказал я, тяжело дыша. — Потому что…

— Потому что «что»? — спросила Региша, так же строго глядя только вперед, а я поймал себя на том, что стараюсь, пытаюсь заглянуть ей в лицо.

— Потому что… потому что все это неправда, да? Ты поняла, да? Теперь уже поняла? Я же не мог вытерпеть тогда, ты пойми. Он издевался. Это мерзко, ты поняла, да? — быстро говорил я, сбитым каким-то, прерывающимся голосом. — Это ведь легко понять, да? Милиционеры. Но я ведь не ожидал, не знал, их вполне могло и не быть, ведь верно? И ничего бы не случилось, да? Это же чистая случайность, что они…

— Это не имеет значения, — сказала она. — Ты, ты, ты должен был быть таким, чтобы ничего не случилось. Издевался он или нет, была милиция рядом или не была — роли не играет. Ты должен был быть другим. Иным. Для меня. — Пауза. — Я хочу остаться одна. Без тебя. Одна. — И после этого быстро пошла, ушла.

Я долго приходил в себя, ничего не видя и не слыша.

29

Мы выехали утром, в едва заметную пока начинающуюся жару. Тучи едва двигались, ветер был слабый. Где-то в багажнике лежали наши паруса из хэбэ — голубой грот и желтый стаксель, на гроте был номер нашего катамарана, его дядя Алеша получил в туристском клубе. Там же, в багажнике, лежали (тоже упакованные) поплавки и чехлы. Наши дебаты о том, как назвать судно, кончились неожиданно. Я, думая о других названиях, внезапно прошептал:

— Песня без слов.

— Что? — сказал дядя Алеша. — Повтори.

Я механически повторил.

— Это то, что надо, — сказал он. — То самое название. Точка, Егор. Старенький «Москвич» дяди Алеши, который он (имея доверенность) на время легко выпросил у приятеля, вез нас на залив: дядю Алешу, Нину, Пирожка, наш кораблик «Песня без слов» и меня. Я молча сидел справа от дяди Алеши, а Ваня и Нинуля сзади, их дядя Алеша согласился взять с собой не задумываясь, а я почти и не просил, просто сказал (он как раз писал на поплавке название катамарана), нельзя ли поехать с нами моим друзьям, ну, может, и не обязательно катать на паруснике, а просто с нами, за город, и он легко согласился.

Я зажмурил глаза, закрыл их плотно, как створки моллюска, напряг веки, чтобы не видеть ничего: мы подъезжали к Лахте. Где-то впереди, за КП я ждал Шарика на автобусной остановке, а ближе к городу вокруг меня ездил, приглашая к танцу, «Запорожец»; впереди, где-то впереди был поворот к пустому темному весеннему лесу, где мы сидели с Регишей. Я буквально стиснул глаза. Внутри меня ныло, довольно сильно иногда, а иногда отпускало, до пустоты. Я открыл глаза, когда под воркованье Нинули дядя Алеша сказал: «Лисий нос».

— Заметьте, не волчий, — сказал Пирожок, — хотя лис здесь тоже нет.

— Есть лисы, — сказала Нина, — и волки тоже есть. Только и те, и другие скользят в сумерках осторожно, как тени, потому что мы, люди, все больше и больше наступаем им на кончики их лап и хвостов.

— Да, пожалуй, что и носов, — вздохнув, сказал дядя Алеша.

Машина катила ровно, и, чем больше мы приближались к той точке залива, где должны были остановиться, тем больше я спиной и макушкой головы чувствовал две точки — наши паруса и поплавки в багажнике, и над собой — такелаж катамарана. Асфальт помаленьку начинал плавиться на солнце, слепить глаза… Странно — я задремал. Светились от солнца коротенькие мягкие и почти белые волчки на руке Региши, мягко плыл какой-то воздушный шар, засмеялась кошка, мама Рита прошла по высокой серебристой осоке, задевая крыльями ветки деревьев, обнимая ими при этом и дальние горы, и горизонт далеко в море, какая-то молодая, очень загорелая, медноволосая женщина (один ее глаз, веселый и добрый, был почему-то выше другого и слегка повернут по центру пересекающихся осей) легко скользила мне навстречу, воздушной струей слева и справа от себя отодвигая Регишу и маму Риту, настойчиво, но мягко, мягко… потом какая-то стройка, что ли, бетономешалки, скрипы кранов и лебедок… я очнулся, наша машина поворачивала с шоссе на большую зеленую поляну среди сосен. Дальше был песок и залив… Ветер окреп.

Потом был (мой, конечно, но, может, и дяди Алеши) какой-то захлеб, веселая нервность (правда, он меня частенько осаживал) — мы собирали катамаран. Если бы пошел град, — наверное, я бы заметил его не сразу, хотя людей приходилось замечать. Пирожок степенно и чинно метался между катамараном и Нинулей, пока дядя Алеша не отправил его в куст. Пирожок, хохоча, улетел в самую его середину, а когда выкарабкался, вынужденно стал помогать Нинуле — она готовила на траве, на клееночке завтрак, сама вся такая красивая, в купальнике нежного бежевого цвета.