Сергей Владимирович Казанцев – Хроники древней звезды (страница 2)

Крестьяне боялись леса. И страх их был оправдан. Существа, обитавшие в непролазной чащобе, не терпели, когда сводили деревья или ставили новые загоны. Они накапливали ярость, тихую, как рост мха на северной стороне скал, и тогда из тьмы меж стволов раздавался вой, от которого стыла кровь. Они выходили на опушки, чтобы загрызть редкий скот, а иногда и тех, кто осмеливался оказаться у кромки их владений. Даже солдаты малыми группами не отваживались уходить далеко от берега. Тень леса была для них границей мира.

Единственным спасением, каменным сердцем и щитом этого негостеприимного края был Форт-Маяк.

Он стоял на самом выступающем в море мысу, подобно сторожевому псу, повёрнувшемуся мордой к океану. Высокая башня, сложенная из тёмного, почти чёрного базальта, вздымалась к небу, словно молящий перст или последний зуб великана. Её вершину венчал могучий кристалл, заключённый в железную оправу, – его зажигали каждую ночь, и тусклый, но упрямый свет давал надежду немногим кораблям, что ещё решались заплывать в эти воды. Башню обносила мощная, в два человеческих роста, стена с единственными воротами, обращёнными не к морю, а к острову. Это было важно. Все беды всегда приходили с суши.

Сюда, под защиту этих древних, замшелых камней, бежали жители, когда из глубины острова доносился тот самый, знакомый до костей, ужасный вой. По холмам взвивались сигнальные огни, и люди бросали свои жалкие пожитки, хватали детей, сгоняли испуганный скот и бежали по извилистой каменистой дороге к форту. Ворота со скрипом распахивались, впуская перепуганных, запыхавшихся людей, и с грохотом захлопывались, отрезая их от мира, от леса, от голодных пастей. Внутри, во дворе, пахло потом, страхом и дымом очагов, но здесь можно было дышать. Здесь можно было жить. Так было всегда.

Но не в эту ночь.

Потому что враг пришёл с моря.

Далеко на рейде, неестественно боком к берегу, застыл корабль. Он был виден даже в непроглядной ночной тьме, ибо был светлее воды и темнее неба, вырезаясь из ночи призрачным, невозможным силуэтом. Его очертания резали звёздный полог, нарушая привычный порядок созвездий. Восемнадцать мачт. Целых восемнадцать. Они уходили ввысь, как ребра колоссального левиафана, выброшенного на мель. Паруса были убраны, плотно свёрнуты, и от этого корабль казался ещё зловещее, обнажённый и готовый к атаке. Он был построен не из дерева. Материал, из которого он был сработан, отливал на луне мертвенной, голубоватой белизной. Это были кости. Огромные, отполированные морем и временем кости морских тварей, скреплённые чёрной, как смоль, каменной смолой, прочной и гибкой. Борта его украшали, словно трофейные щиты, массивные лобные панцири существ, обитающих на недосягаемых глубинах. Резные узоры на них изображали спирали безумия и щупальца, хватающие за душу.

В ночной тишине, нарушаемой лишь ропотом волн и криками одиноких ночных птиц, чётко слышались всплески. Множественные, ритмичные всплески вёсел. Десятки, сотни вёсел входили в воду и выходили из неё с мерной, неумолимой регулярностью машины. С костяного левиафана на воду спускались длинные, низкие лодки, такие же костяные, движимые дюжинами гребцов. На берегу, на той самой узкой полоске песка, что удалось отвоевать у скал, один за другим разгорались костры. Сначала один, потом пять, десять… Десятки, потом сотни. Точно раскинутая зараза, язвы света на теле тёмного пляжа. В глубине теней, отбрасываемых огнём, копошились воины. Высокие, широкоплечие фигуры в доспехах, отливавших тусклым блеском отполированной кости и хитина. Их лица скрывали шлемы, повторяющие форму черепов морских тварей. Они двигались молча, слаженно, выгружая ящики и тюки, разбивая лагерь с ужасающей эффективностью. Они называли себя Скалига. И даже самому далёкому от военного дела деревенскому пареньку, глядевшему со стены, было ясно: чахлый гарнизон защитников завтра перебьют. Форт-Маяк падёт.

Во дворе крепости, у подножия башни, стоял аббат Элиан. Высушенный годами старик, чьё лицо было испещрено морщинами, словно картой его долгой и трудной жизни. Он был главой Единой Церкви Без-Образного здесь, на краю света. Управленец, духовный наставник, судья, лекарь и учитель. Его тёмные глаза, глубоко запавшие под нависающими седыми бровями, были полны не страха, а глубочайшей, вселенской печали. Он возносил молитву, его тонкие, почти прозрачные пальцы с выпуклыми суставами троекратно касались лба, а затем живота. Жест смирения, принятия воли того, у кого нет образа, кто не может быть изображён, дабы не стать идолом.

«Без-Образный, не имеющий лика, дабы не смущать нас суетностью форм, внемли. Услышь глас рабов Твоих, заброшенных на краю мира. Не оставь нас на растерзание врагу, пришедшему с вод чужих. Сохрани твердыню сию, каменную твердыню веры нашей. Сохрани души наши, дабы не рассеялись они во тьме, и свет Твой не угас в наших сердцах».

Рядом, молча, молились солдаты гарнизона. Их было всего тридцать человек. Крепкие, обветренные, закалённые жизнью на краю света парни в стёганых доспехах, набитых паклей, с нашитыми для прочности потускневшими металлическими бляхами. Их плоские открытые шлемы не скрывали лиц – лиц людей, не питающих иллюзий. Они знали счёт своим силам. Они знали, что ждёт их на рассвете. Их копья, мечи и арбалеты были сжаты в белых от напряжения пальцах, но жесты их были твёрды. Лоб-живот. Лоб-живот. Лоб-живот. Молчаливая клятва верности долгу и друг другу до самого конца. Запах страха смешивался с запахом пота, масла для оружия и холодного ночного воздуха.

Закончив молитву, аббат Элиан медленно прошёл вдоль строя. Его старческий, но цепкий взгляд скользнул по каждому лицу, благословляя и прощаясь. Он поднялся по узкой, крутой каменной лестнице, высеченной в толще стены, в свои аскетичные покои, куда тут же призвал двоих: Бората, смотрителя маяка, и юную Огнезу.

Борат вошёл, снимая потрёпанную кожаную шапку. Он вертел её в руках, отчего его пышные, закрученные вверх усы, гордость всего побережья, нервно подрагивали. Полноватый, коренастый мужчина средних лет, с добрым, но сейчас сильно растерянным и испуганным лицом. Он жил в ближайшей деревне на берегу и лучше кого бы то ни было знал каждую тропинку, каждую пещеру, каждую отмель.

Рядом с ним стояла Огнеза. Девочке было двенадцать, но в её позе, в прямом взгляде читалась врождённая аристократическая выправка, которую не могли скрыть простые одежды. Медные волосы, отливающие золотом даже в тусклом свете, были заплетены в тугую и сложную косу, уложенную вокруг головы наподобие короны. Её яркие, изумрудные глаза, обычно полные огня, дерзости и безудержного любопытства, сейчас были полны слёз, но она не позволяла им скатиться, сжимая маленькие, но уже сильные кулачки.

– Завтра, – голос аббата был сух и спокоен, как шелест высохшего листа, – воины Скалига ворвутся в форт. Мы все погибнем.

Огнеза вздрогнула, губы её задрожали. Борат потупил взгляд, сминая шапку в руках.

– Но ты, дитя моё, будешь жить, – продолжал Элиан, глядя прямо на неё. – Сегодня ночью ты вместе с Боратом покинешь крепость.

– Нет! – вырвалось у девочки, и её голос прозвучал громко и резко в маленькой каменной комнате. – Я не оставлю вас! Я не оставлю тебя, учитель! Я буду сражаться! Я умею обращаться с кинжалом! Гард сам учил меня!

– Чем? – мягко, почти нежно спросил аббат. – Своим упрямством? Своей отвагой? Они сломят тебя, как сухую ветку. Огнеза, я слишком стар для бегства. Ноги мои не унесут меня дальше этой башни. Да я и не пойду. Я не брошу свою паству. Борат, – он повернулся к смотрителю, и в его тихом голосе зазвучала стальная нить, – ты проведешь её на запад, вдоль побережья, к святилищу Катихала. Иди по берегу лесом, но не глубже, чем нужно, лишь бы скрыться от глаз. Тамошнее племя не враждебно нам. Найди старого жреца, скажи, что тебя послал Элиан. Попроси у него лодку, корабль, плот – что угодно. Остров с запада омывает южное течение. Оно унесёт вас в океан. И там вас ждёт спасение. Галера лорда Хагена, я уверен, уже готовится к отплытию. Я отправил ему вестовых птиц. Нам помочь он не сможет, но вас спасет. Огнеза, – он снова посмотрел на девочку, и его взгляд смягчился, – ты отправишься на юг, в столицу. К отцу. К лорду-протектору.

– Мой отец не любит меня! – воскликнула она, и наконец слёзы, как два изумрудных ручья, потекли по её щекам. – Он ненавидит меня! Он стыдится меня! Он услал меня на этот край света, забыл обо мне! Он даже писем не шлёт! Я для него – позор, ошибка!

– О, Оги, – прошептал аббат, используя старое, ласковое прозвище. Он медленно, с трудом преодолевая скрип в коленях, подошёл и положил лёгкую, высохшую руку на её голову. – Он сделал это для твоей же безопасности. Поверь старику. В столице было небезопасно для тебя. Интриги, заговоры… твоё происхождение… Здесь, под защитой этих стен… под моей защитой… он надеялся, ты будешь в сохранности. Дитя моё, ты всегда была упряма, как дикая козочка с гор. Но послушай меня в последний раз. Твоя жизнь слишком ценна. Не только для меня. Для многих. Для будущего, которое ты ещё не видишь. Беги. Выживи. Будь сильной духом. Сильнее, чем твои враги. Теперь твой долг – жить. Ступай, соберись. Возьми еды, теплый плащ, воду. И в путь. Ночь коротка, а рассвет принесёт смерть.