Сергей Владимиров – Дорога на Старобалык. Были и небыли о людях и маленьких чудесах (страница 8)

Филипп Прокопьевич остолбенел. О намерении построить под Бердском вместо гидроэлектростанции опытную АЭС, ему под большим секретом, под «расстрельную» подписку, сообщили буквально накануне. А тут какая-то странная старуха заявляет, что ей все ведомо, и просит назвать ответственного за это решение.

– Ну, милок, не томи, – пропела Таисия. – Имечко мне назови только, да и распрощаемся.

– Гражданочка, – подбоченился первый секретарь, – да вы хоть представляете, где находитесь и кому вопросы каверзные задаете? Я же только свистну, и вам вопросы будут задавать с пристрастием. Покиньте кабинет!

– Ну, свисти, – пожала плечами старуха и щелкнула пальцами.

Первый секретарь с изумлением почувствовал, что легкие сами собой наполняются до краев, а губы складываются в трубочку. Задорный пронзительный свист заполнил кабинет, заметался по стенам, вырвался за окно, навстречу весне.

Через десять минут все прекратилось. Филипп Прокопьевич без сил сидел на полу и запалено дышал. Чертова старуха возвышалась над первым секретарем утесом речным и участливо его разглядывала.

– Насвистелся, служилый? Имечко мне скажешь, или, допустим, захочешь в штаны накласть?

И тут не робкий Филипп Прокопьевич, повоевавший на трех фронтах, горевший в танке под Прохоровкой, четырежды раненый, причем один раз настолько серьезно, что врачи не верили, что выкарабкается, дал слабину. Лучше на «Тигра» в чистом поле в лобовую атаку идти, чем с этой старухой связываться. Прищелкнет пальцами и действительно в штаны наложишь, и голый три раза вокруг горкома обежишь, и портрет вождя сожжешь при стечении народа. К черту эти подписки!

– Минуточку, гражданочка, – миролюбиво сказал он, тяжело поднимаясь с пола и отряхиваясь. – Сейчас я предоставлю все необходимые сведения.

Старуха невозмутимо опустилась на стул, а хозяин кабинета бросился к шкафу и зашуршал бумагами.

– Вот, гражданочка, – первый секретарь победно шлепнул на стол газету «Правда». – Вот, – он потыкал заскорузлым пальцем в большую, на четверть разворота, групповую фотографию, – во втором ряду, пятый слева. Этот самый товарищ и есть. Очень, очень ответственный и облеченный большим доверием. На самом верху, так сказать, облеченный.

– Ишь ты, – старуха склонилась над газетой. – Да точно ли он, служилый?

– Точнее некуда. А зовут его… – Филипп Прокопьевич, боязливо оглянувшись, прошептал старухе на ухо имя ответственного товарища.

Старуха кивнула, встала, упрятала куда-то в недра телогрейки газету. Ухватила со стола стакан с водкой и залихватски выпила, не поморщившись.

У первого секретаря глаза сделались совсем круглыми.

– Спасибо, служилый, уважил, – коротко поклонилась гостья, – а бражку не пей на службе. Иначе донесут на тебя вскорости. Снимут за пьянство. Из секты вашей исключат и пропадет твоя головушка. Понял ли?

Филипп Прокопьевич молча кивнул.

– Вот и славно. Прощевай тогда, служилый.

Дверь за старухой беззвучно закрылась. Первый секретарь утер холодный пот со лба и упрятал бутылку поглубже в стол. Очень хотелось перекреститься, но было стыдно дисциплинированным стыдом партийного работника.

На улице бушевал май. Он щедро разбрызгивал изумрудную зелень по оттаявшим веткам, жмурился на солнце сонным прищуром тощих облезлых уличных котов, вспархивал облачками теплой дорожной пыли из-под ног редких прохожих.

Таисия шла и поглядывала по сторонам. В Бердске бывать ей приходилось нечасто. Почитай одиннадцать лет как не выбиралась – и то нужда погнала. Изменился город. Дымят кирпичные трубы. Вот, на месте сгоревшей купеческой лавки, свежеотстроенный магазин, а рядом клуб: ветерок лениво колышет красное тяжелое полотнище над крыльцом, на двери амбарный замок. Откуда-то со стороны «чугунки» доносится протяжный певучий паровозный гудок. Идет жизнь.

Деревянные домишки, жмущиеся к дороге, время военное не пощадило. Ставни у замызганных окошек покосились через одну, крыши худые, палисадники пообветшали, почернели от времени, дождя и снега.

Улица с разбега ткнулась в базарную площадь. Здесь торговали в основном прошлогодней картошкой, соленьями, желтым залежалым салом, засахаренным мёдом. Ну и одёжка ношеная, латанная-перелатанная тоже на продажу имелась. Между рядами бродили редкие покупатели, да все больше приценивались и любопытствовали.

Скрипучий потрепанный грузовичок «Студебеккер» догнал Таисию уже на выезде из города. Водитель – веселый молодой парень в лихо заломленной кепке распахнул пассажирскую дверь.

– Тебе куда, мамаша?!

– А по пути нам, – заметила старуха, без всякого стеснения забираясь в кабину.

– А ты откуда знаешь куда я еду?

– Чего тут знать-то? В Тюменькино. Везешь кой-чего для сельмага. Ну так и мне в ту сторону, однако.

– Ловко, – парень удивленно хмыкнул и замолчал, время от времени поглядывая на попутчицу.

Вскоре грузовик свернул с проселочной дороги и неспешно покатил по узкой лесной просеке. Водитель, словно по неслышному приказу, вдруг опять разговорился. Пересказав последние гаражные новости, он переключился на тему, которая в последние годы волновала всех бердчан.

– Электростанция, она, конечно, дело нужное! – авторитетно заявил парень. – Взять, к примеру, Днепрогэс. Ведь целый шахтерский край питает. А у нас-то после Победы тоже, куда ни плюнь в завод попадешь. А значит, без электричества никак. Вот только не все мне нравится.

Он посмотрел на старуху, явно ожидая реакции. Попутчица смолчала. Шофер вздохнул и вдруг удивился тому, как легко грузовик преодолел очередную глубокую лужу:

– Вот скажи пожалуйста! Вчера на этой же самой дороге три раза считай на пузо сел. А сегодня – как по шоссе! С чего бы это?

– Пока я с тобой еду, ни в одну лужу не сядешь. Так мне сходить уже скоро. Но так и быть. Парень ты неплохой. Без беды доедешь.

– Вот спасибо, – иронически улыбнулся шофер. – Век не забуду.

– Забудешь, – равнодушно сказала старуха. – Так чего ты там про запруду плел?

– Какую запруду?! А, про станцию! Так не по нраву затея мне эта, говорю.

– Что так?

– Ну как же, – разгорячился шофер. – Я ж местный, бердский. В дому живем, прадедом строенном. Могилки родные все тут. Корнями глубоко мы вросли. И вдруг раз, и всё под воду. Конечно, не обидит власть работягу, но перебираться на новое место, да все сначала начинать – неправильно это как-то.

– Ишь, – недовольно скривилась старуха, – сам молодой, а бухтит как кержак замшелый. Куст-то в кадке тоже небось корни подлиньше пущает, укрепиться норовит, а как высосет из земли все соки, да не пересадишь его и – конец. Дерева лесные опять же. Кабы семена далече не разбрасывали, так бы всем и гибель в пожаре огненном, заединожды. Люди – тоже таково. Если бы каждый за кус землицы держался, давно бы повымерли, от хворей, нищеты, произвола служилого. Так что думай головой, за тем и дана.

– Ты, мать, прям научный лектор, – улыбнулся водитель, закуривая. – Сама-то, небось, за кус свой тоже держишься!

– Не держусь, – заметила старуха. —Давно мои корни оборваны, еще при царе лютом, да грозном. Но переезжать, верно, негоже мне. Иначе все сгинете, малахольные. Соберете друг с друга жатву кровавую, почище войны недавней. Придержи-ка. Сходить мне пора.

– Чудная! – парень затянулся так свирепо, что кабина вмиг наполнилась едким табачным дымом. – Речи странные, да и сходить непонятно собралась. Тут бурелом и чаща непролазная, а жилья никакого сроду не было.

– Это мне виднее, – отрезала старуха. – Стой, говорю.

Грузовик скрипуче остановился. Таисия, не по годам ловко, выскользнула из кабины. Неопределенно махнула в знак прощания и шагнула в высокую траву вдоль просеки. Как ее и не было. Через какую-то минуту и водитель забыл о своей нежданной попутчице.

Возможно, чаща и выглядела непролазной для местных, но не для Таисии. Перед ней стелились папоротники, обнажая утоптанную тропинку, а ветки и коряги гнулись, как от урагана, давая дорогу. Обрадовано стрекотали сороки. Хозяйка вернулась домой.

Вскоре вековые сосны расступились, и старуха вышла на залитую солнцем поляну, где стоял добротный дом, срубленный из массивных кедров. Возводили его по-сибирски – когда и жилье и банька и сараюшка с курятником собраны под одной крышей, чтобы не приходилось по снегу и морозу хлопотать по хозяйству. Обнесен был сибирский хутор настоящим малороссийским плетнем. Выглядело это соседство непривычно, но хозяйку вполне устраивало.

Таисия остановилась. Принюхалась, раздувая ноздри, сторожко. Затем, успокоившись, скользнула в калитку. Тяжко опустилась на завалинку.

Давно не покидала свое жилище. И сегодня, возвратившись, гораздо сильнее чем обычно почувствовала острую, почти физическую боль, которая возникает только у Старшей, рядом с разрушенным ведьминским кругом.

Вот он круг бывший. Только глаза закрой и увидишь. Там, за густым малинником стоял дом Синявы. Нет Синявы. Сгинула где-то на фронте еще в сорок первом.

У ручья жили сестры, Марийка да Злата. Эти просто ушли, разуверились. Ушли в своем праве, поскольку сказано было, что хранить ведьминский круг, сокровища славянские заповедные должен триста тридцать лет да три года. Завещано то было богами старыми, передано волхвами истинными, вслед за богами ушедшими. Минул отмеренный срок, да разве все предусмотришь наперед? Разве нет уже опасности? Разве успокоились, сгинули черные маги Востока во главе с окаянным проклятым Засибуром?