Сергей Вишняков – Звезда паладина, или Седьмой крестовый поход (страница 51)
Рыцари графа бились с гвардией, стараясь добраться до еще одного эмира – Недж ед Дина. Но до него первым добрался Гуго Х де Лузиньян граф де Ла Марш. В шестьдесят четыре года он был одним из самых опытных в военном деле сеньоров в войске короля Людовика. Возглавлявший армию французов в Гаскони против англичан еще при отце нынешнего короля – Людовике VIII, выступавший против катаров, а потом, во время мятежа баронов – против законного короля и его матери Бланки Кастильской, граф де Ла Марш олицетворял собой всю непростую эпоху. Замирившись с королем после поражения мятежных баронов, он клятвенно обещал отправиться с Людовиком в крестовый поход и загладить свою вину перед ним. Более того, поход был данью памяти его собственному отцу-крестоносцу – Гуго IX де Лузиньяну, погибшему под Дамиеттой в 1219 году. Когда стало известно, что армия Людовика отправится не в Святую землю, а сначала попытается овладеть Египтом, старый граф де Ла Марш перекрестился и долго молился в тот день. Он посчитал это знаком судьбы. Спустя тридцать лет он возвращался туда, где сам сражался бок о бок со своим отцом. А когда тот был смертельно ранен и умер на руках у сына, граф отвез забальзамированное тело отца домой, во Францию, чтобы положить в семейном склепе.
И вот граф де Ла Марш снова был в деле. Грузный, с разными возрастными болезнями, он все равно шел в бой, как на праздник, словно бег коня под гул боевых рогов и боевые кличи сбрасывал годы, как осень листья. Его рыцари – все молодые люди, защищали графа со всех сторон, но он непреклонно стремился в самые опасные места боя. Эмир Недж ед Дин отступал, когда граф подскочил к нему и рубанул мечом по плечу. Кольца кольчуги эмира разошлись и лезвие меча разорвало кожу и мышцы, но рука осталась на месте. Эмир, разъяренный, развернул коня, схватился с графом, понимая, что вряд ли уже сможет ускакать. Гвардейцы султана, находившиеся рядом, тоже бросились на графа, опрокинув его знаменосца, затоптав стяг с родовым гербом – три красных льва на белом поле с горизонтальными синими полосами. Гвардейцы насели на графских рыцарей, не давая им возможности помочь своему сеньору. Противники яростно рубились на мечах. Граф еще раз ранил Недж ед Дина, но и эмир нанес стремительный удар. Гуго де Ла Марш схватился за живот, гвардеец, убивший одного из графских рыцарей, добавил де Ла Маршу, стукнув булавой по шлему. Тем не менее эмира было уже не спасти. Госпитальеры промчались черной тучей по тылам сарацин, уничтожая всех без пощады. Недж ед Дин и его люди остались лежать на песке, растоптанные могучими рыцарскими конями.
Войско султана не выдержало напора крестоносцев и бежало. Визирь Фахр ед Дин уводил людей в спешке, стараясь соблюдать хотя бы видимость порядка, лишь бы сохранить султанскую гвардию, на которую можно опереться в будущем. Сам он не участвовал в бою, наблюдая за битвой из лагеря. Ги д'Ибелин хотел преследовать врага до полного истребления, но христиане, передавая из уст в уста приказ короля Людовика, остановились. Король опасался подступать к стенам Дамиетты, не зная, какая сила скрывается в городе, к тому же армия не имела осадных машин, а без них любая попытка овладеть крупной цитаделью являлась бессмысленной.
Ги д'Ибелин с кипрскими рыцарями и пехотой самолично организовал погоню, заставляя врага быстрее уходить. Сарацины отступали к Дамиетте, на противоположный берег Нила по лодочному мосту, наведенному через реку.
Людовик спешился, переводя дыхание, созерцая песок, заполненный трупами убитых врагов. Рядом был невредимый Жоффруа де Сержин, державший Орифламму. Король снял шлем, поцеловал красное полотнище знамени и в короткой молитве поблагодарил Святого Дени за помощь в победе. Потом он вонзил меч перед собой и опустился перед ним на колени. Рукоять меча и лезвие являлись импровизированным крестом, и король стал молиться Иисусу Христу. Роберт д'Артуа, подъехавший к королю, не решился его тревожить, но и не разделил с ним молитву, а поехал по полю битвы дальше, осматривая поверженных сарацин, которых в этот день увидел впервые в жизни. Граф был доволен собой – он хоть и впервые участвовал в бою, но показал себя так, словно прошел немало войн. Крестоносцы рыскали среди мертвых, забирая у них все ценное, добивая раненых.
Глава двадцать первая
Брошенный город
Лагерь сарацин, в котором они ночевали и в спешке оставили, был совсем непримечателен в плане добычи. Войска визиря не планировали стоять долго, поэтому не взяли с собой ничего ценного, что можно было бы пограбить. Ги д'Ибелин, вернувшийся со своим отрядом, сказал Людовику, что лодочный мост через Нил не разрушен. По всей видимости, сарацины, улепетывая, просто забыли это сделать.
Король ждал высадки своей королевы и, вспомнив томные стояния коннетабля под их дверьми в Никосии, неоправданно сухо поблагодарил д'Ибелина за такое важное сообщение. Впрочем, коннетабль и не думал обижаться. Он отправился с небольшой группой рыцарей на берег Нила следить, что происходит в Дамиетте.
Крестоносцы сами стали располагаться лагерем на том месте, откуда бежал враг. Жара, мучившая непривычных к этому климату французов, начала спадать. Вечернее небо приносило долгожданную легкость. Сняв доспехи, крестоносцы ходили в мокрых от пота рубахах и штанах, периодически окунаясь на берегу в волны, чтобы освежиться. Установка лагеря оказалась не таким же быстрым делом, как и разгром противника. Усталые от битвы, измотанные жарой люди, работали медленно. Разгрузка кораблей и перевозка на баркасах и галерах всего груза, что еще не был переправлен на берег утром, шла неспешно и грозила затянуться до следующего дня.
Король, освободившись от кольчуги, пожелал освежиться перед встречей с женой. Ему сразу принесли бочку пресной воды с корабля. Роберт д'Артуа и Карл Анжуйский также перед встречей с женами залезли в бочки с водой, с ужасом представляя, что теперь такая изнуряющая жара будет всегда в этих проклятых песках.
Бертран д'Атталь песком счистил кровь с кольчуги, вымылся в море и теперь сушился прямо в одежде, сидя неподалеку от короля и его братьев. Он чувствовал себя опустошённым и каким-то чужим. Запал битвы прошел, и теперь Бертран сознавал, что в упрямом и безрассудном простаке, каким он был, живет весьма жестокий человек.
Появился Жан д'Анжольра, присев рядом с Атталем. Бертран безразлично посмотрел на него.
– Много убил? – спросил он.
– Ни одного! – печально ответил Анжольра. – Это и представить невозможно, а ведь так оно и есть! В битве вроде как был, а вроде и не был, только пот глотал да слышал лязг оружия.
Атталь удивленно уставился на собеседника.
– Это ж как так получилось?
– Да я не в первой линии атаки стоял, да еще конь у меня сначала как-то заупрямился – не вместе с остальными я поскакал, а замешкался. А потом, когда уж коня образумил, я с верблюдами встретился. Конь мой от них шарахнулся в сторону! Я слышал, запах верблюдов кони не переносят. Так вот, а тут за рыцарями же пехота наступала, я в их рядах замедлился, конь на кого-то наскочил, меня со злости толкнули, я из седла чуть не вывалился. А потом вдруг меня как осенило – ну раз так все получается, то, может, и не надо мне в бой лезть? И пошел я коня к лодкам отводить – ведь, кроме коня, у меня ничего нет, надо его беречь. Спешился и думаю – а ведь я трус. Пока все сражаются, я на берегу стою, волны считаю. С таким отношением ни славы, ни денег мне не видать никогда. Вынул меч и пешим пошел к нашим. Да вот незадача – я за их спинами оказался, наши воины плотно наступали, никто меня не пропустил вперед. И вот пока я пробирался, ожидая встречи с врагом, сарацин уж погнали. Вот такие дела, Атталь! Смешно, правда? Если уж человеку не везет, то не везет абсолютно во всем – и отцу я не нужен, и беременную Жаклин вынужденно оставил, и на Кипре чуть с голоду не умер, а когда настала пора в бою действовать – спасовал!
Анжольра сидел такой нескладный, тощий, с горькой усмешкой на губах, он ожидал, что единственный товарищ во всем христианском войске – и тот его засмеет, но Атталь обнял его за плечо и сказал:
– Кто знает, друг мой, может быть, ты сегодня поступил не хуже остальных, а даже лучше? Я убил многих, но вот сейчас мне как-то погано на душе. Вроде это сарацины, враги Господа, а все-таки.
– Эй, чего расселись! – услышали приятели окрик. – Отойдите в сторону – кортеж королевы!
Атталь узнал этот голос. Готье де Брандикур, его двоюродный дядя, ехал впереди процессии из нескольких паланкинов, в которых слуги несли королеву Маргариту, графиню Матильду Брабантскую и графиню Беатрис Прованскую. Рядом следовала вереница слуг, несших сундуки и мешки.
– Рад видеть тебя живым, племянничек! – весело сказал Брандикур, направляя в сторону Атталя зажжённый факел, чтобы лучше видеть в сгущающейся тьме.
Бертран ничего не ответил ему и лишь склонился в глубоком поклоне перед паланкином королевы, расшитым золотыми лилиями. Анжольра тоже поклонился.
Атталь подумал, что, может быть, не один Анжольра не участвовал сегодня в битве. Вот Брандикур – где он был во время боя? Судя по тому, что он один сопровождал королеву, остальные провансальцы-трубадуры из свиты Маргариты Прованской бились наравне с другими рыцарями. И вряд ли ему кто-то поставит это в вину.