Сергей Вишняков – Звезда паладина, или Седьмой крестовый поход (страница 40)
– Получается, мы должны верить на слово?
– Да, государь. Или не верить. В любом случае предложение Эльджигидея вам выгодно.
– Конечно, но не менее важно определить – свет христианства проник в монгольские орды или нет?! Считаю, нам надо верить Эльджигидею! Я отправлю в ставку хана Гуюка своих послов с богатыми дарами, чтобы они все узнали, как обстоят дела на самом деле. Андре де Лонжюмо, я хочу доверить тебе эту великую миссию! Согласишься ли ты?
Доминиканец посмотрел на короля смиренно и решительно – он много лет жил различными долгими миссиями, в них видел свое призвание и служение Господу.
– Я готов идти хоть завтра, хоть сейчас, – ответил он, перекрестившись. – Во имя Иисуса Христа!
Глава семнадцатая
Адюльтер
Бертран д'Атталь, благодаря покровительству графа д'Артуа, вошел в круг рыцарей короля, тренируясь с ними, выпивая да и просто слушая беседы. Всего за насколько недель он узнал обо всем, что происходит во Франции и что происходило раньше, намного больше, чем за всю предыдущую жизнь. Рыцари при королевском дворе были самые разные как по возрасту, так и по знатности и богатству и, конечно, по характеру. Встречались угрюмые богомольцы и любители женщин и хорошей выпивки; как известные победители рыцарских турниров и те, кто прошел немало войн, так и совсем новички, подобно самому Бертрану; рыцари, прибывшие в сопровождении своих верных жен, по примеру короля и его братьев, так и те, кто, оставив жен дома управлять поместьями, быстро отыскал в Никосии подруг, чтобы провести с ними милую кипрскую зиму; были те, кто горел ненавистью к сарацинам, никогда не видя их ранее, и те, кто уже сталкивались с мусульманами в бою и потеряли своих родственников и друзей, некоторые не скрывали, что хотели бы добраться до богатых золотом сарацинских сундуков, других же в благоговейный трепет приводила сама мысль в конце похода прикоснуться к иерусалимским святыням.
Бертран слушал королевских рыцарей и многие их слова впитывал в себя, словно учился у них жизненному опыту, хотя иной раз, кроме бравады, рыцари не выдавали ничего. Скромнягу Бертрана быстро перестали замечать. Его стойкое сопротивление графу д'Артуа во время поединка, о котором всем рассказали коннетабль Эмбер де Божё и его тезка-племянник, как-то незаметно позабылось на фоне общей серости Атталя и событий – сначала обсуждения послов монгольского хана и влияние возможного союза с монголами на крестовый поход, потом – прибытие на Кипр жены короля Латинской империи – Марии де Бриенны, а также слухах о болезнях, распространившихся среди крестоносцев и уже принесших смертельные исходы.
Бертран же хотел найти себе настоящего друга и наставника. Он приглядывался к разным рыцарям, надеясь в скором будущем завязать более короткое знакомство. Атталю больше всех импонировали несколько рыцарей.
Первым был Филипп де Нантей – вассал графа Тибо Шампанского и, как и его знаменитый сюзерен, певец и трубадур. Более того, Филипп считался другом графа Шампанского. Вместе они участвовали в крестовом походе баронов, но Филипп де Нантей, в отличие от графа, попал в плен и испытал на себе «прелести» каирской тюрьмы. Сарацинская неволя не сломила сеньора де Нантея, как истинный поэт он обратил тяжкие испытания себе на пользу. Граф Тибо Шампанский возвращался из похода с лекарственной розой, названной «Прованс», которую он перевозил в своем шлеме, частицей Креста Господня и виноградной лозой, обещающей отличное урожайное белое вино, а Филипп де Нантей увозил в своей голове песнь о крестовом походе, сочиненную в жутких каирских застенках.
Собственно говоря, сдружиться с Нантеем Бертрану посоветовал Брандикур, считая, что по характеру Филипп чем-то напоминает ему Атталя – храбрый, неунывающий, мечтательный.
Вторым рыцарем, обращавшим на себя внимание Бертрана, являлся Жоффруа де Сержин. Он был младше Брандикура, однако, в отличие от провансальского фаворита королевы, вел не праздный образ жизни при дворе, а уже имел опыт войны с сарацинами, участвуя в крестовом походе баронов и в битве при Форбии, после которой остался жив и вернулся во Францию. Сержин был одержим идей крестовых походов и реванша за понесенные поражения недавнего прошлого и пленение своего старшего брата – Пьера де Сержина, архиепископом города Тира, попавшего к сарацинам в плен после поражения при Форбии. Сам Жоффруа слышал, что хорезмийцы казнили его после пленения, но это тоже были лишь слухи – тела архиепископа никто не видел.
Жоффруа прибыл на Кипр осенью и сразу поступил на службу к королю. Сержин слыл задумчивым, подчас немногословным, очень исполнительным и довольно строгим рыцарем.
Третьим рыцарем был Жан де Жуанвиль – самый родовитый и самый молодой из всех трех, с кем Бертран хотел бы завести дружбу. Жуанвиль прибыл на Кипр позже Нантея и Сержина, зато со своей собственной маленькой армией из одиннадцати рыцарей, не считая слуг.
Бертран как-то встретил Жуанвиля, совершая конную прогулку вместе с Нантеем и Брандикуром неподалеку от Никосии. Нантей и Брандикур горячо спорили о правильности исполнения какой-то песни, которой Бертран не знал. Он немного заскучал и тут увидел, что Жан де Жуанвиль, подставив лицо теплому январскому солнцу Кипра, что-то бормочет про себя, сидя на камне, и записывает на пергамент, лежащий у него на коленях. Бертран подумал, что, может быть, Жуанвиль тоже трубадур и сочиняет песню. Он оторвался от Брандикура и Нантея, продолжавших спорить, и остановил коня рядом с Жуанвилем.
– Шевалье Бертран д'Атталь! – представился он. – Мы виделись несколько раз, сеньор де Жуанвиль. Надеюсь, я вас не отвлек? Может быть, вы сочиняете песню, как господа Брандикур и Нантей?
Жан де Жуанвиль поднял на Атталя глаза, недоумевая, как можно лезть к человеку, если он занят. Жуанвиль был лишь на несколько лет старше Атталя, однако, находясь на службе у графа Тибо Шампанского, имел звание сенешаля и весьма глубокие познания в этикете.
– Вы отвлекаете меня от письма, господин д'Атталь! Прошу вас, не мешайте.
Бертран не нашелся как ответить на такую холодность и сухость в обращении и быстро уехал. Однако Жуанвиль, закончив письмо, подумал, что сам слишком резко обошелся с Атталем, который, конечно, и не думал надоедать ему, а просто повстречался и решил завести беседу. Поэтому, когда вся Никосия через несколько дней бурно обсуждала послов монгольского хана, рыцари заключали пари – правда ли, что монголы стали христианами или нет, и, по обыкновению, веселились, пили вино и играли, Жуанвиль увидел, как Атталь отправился в одну таверну неподалеку от замка, и присоединился к нему за выпивкой.
Уже через пару кружек вина они забыли недавнее недопонимание и болтали, как старые добрые приятели. Этому изрядно способствовала доброта, непринужденность и наивность Атталя, которую Жуанвиль сразу в нем увидел. Бертран узнал, что его собеседник в ту встречу писал письмо своей жене Адели де Гранпре. Жуанвиль также поведал, что бесконечно благодарен королю за оказанную ему помощь. Ведь для снаряжения в поход одиннадцати рыцарей он заложил и часть собственных земель и даже украшения любимой Адели, и все равно по прибытии на Кипр, расплатившись за перевозку на корабле, денег у него осталось так мало, что он и не знал, как ему содержать себя и своих людей до следующей весны и дальше, когда армия выдвинется в поход. Его рыцари начали роптать и грозиться покинуть его. К счастью, король Людовик узнал о его затруднениях, дал ему денег из своей казны и взял к себе на полное довольствие. Бертран же поведал, как барон де Монтефлер обманом завлек его в поход, чтобы он никак не мог помешать его дочери выйти замуж за нужного человека, и как Атталь сначала поссорился, а потом сдружился с Эмбером де Божё-младшим, а по прибытии на Кипр вляпался в историю с графом д'Артуа и чуть было не погиб. Оба молодых человека, благодарные Богу и королевской семье за участие в собственной судьбе, долго пили за здоровье короля, королевы, Роберта д'Артуа, Карла Анжуйского, успех похода и даже остались ночевать в таверне.
Эмбера де Божё-младшего сеньора де Монпансье Бертран хоть и относил к своим друзьям, но уже давно не видел его. Ходили слухи, что племянник коннетабля, уехавший из Никосии, нашел себе подругу в городе Пафос, там и решил прожить зиму и вернуться в армию к самому выступлению в поход.
В Никосию пришло известие, что королева Латинской империи Мария де Бриенна прибыла на Кипр из Константинополя. В поисках военной и финансовой помощи для своего мужа короля Балдуина она отправилась в Европу, несмотря на зимние шторма на Средиземном море. Латинская империя испытывала мощное давление со стороны греческого императора Иоанна III Дуки Ватаца из Никейской империи – королю Балдуину требовалась немедленная поддержка.
Мария высадилась в порту Пафоса, однако поднявшийся шторм сорвал ее корабль с якоря и понес в Сирию. Королева осталась в одном платье и плаще. Весть об этом быстро долетела до Никосии, и король Людовик, искренно сочувствовавший Марии де Бриенне, послал к ней с несколькими рыцарями одежду и обещал встретиться с ней лично в Лимассоле, прежде, чем она поедет из этого порта дальше в Европу.