Сергей Вишняков – Звезда паладина, или Седьмой крестовый поход (страница 12)
Генрих де Сов поехал сразу к собору Нотр-Дам, надеясь там застать епископа, который был к тому же и светским владыкой города. Каменный собор стоял обветшалый и угрюмый. Древность его восходила к временам падения Римской империи и, хотя с тех пор в разные века он частично перестраивался, ему периодически латали стены и внутреннее убранство, как раны бывалому воину, Нотр-Дам дышал на ладан.
Генрих де Сов спешился у врат собора, бросив поводья одному из своих слуг, и велел Бертрану следовать за ним. В этот момент к Нотр-Даму приблизился небольшой кортеж из пяти или шести легко вооруженных воинов, вокруг крытой повозки. Народ, толпившийся рядом с собором – торговцы, нищие, прихожане, стали расступаться.
– Дорогу, дорогу аббату Больё! – строго прикрикивал один из всадников.
Из собора вышел невысокий мужчина в годах, немного полноватый, в фиолетовой сутане, за ним прошествовали священники.
– Ваше преосвященство! – обратился Генрих де Сов и припал на колено.
Бертран д'Атталь, немного растерявшись, поступил так же.
Епископ Везьян де Буайе, сначала лениво взглянувший на приветствовавших его мужчин, быстро узнал, кто перед ним, и на одутловатом лице его появилось нескрываемое раздражение.
– Де Сов, не вы ли это?
– Именно я, ваше преосвященство! – гордо ответил шевалье и поднялся, ибо не собирался целовать протянутую ему руку епископа.
– Что вам нужно, шевалье? – процедил Везьян де Буайе. – Я занят. Я встречаю аббата Больё.
– Я не отниму у вас много времени. Я приехал сказать, что отправляюсь в крестовый поход, и намерен перед этим вступить в орден тамплиеров, куда отойдет все мое имущество. И теперь тот виноградник, что был причиной раздора между вами, ваше преосвященство, и сначала моим отцом, а потом мной, из-за которого вы все-таки проиграли суд, несмотря на все ваше влияние, теперь этот виноградник перейдет в собственность Церкви. И вы уже не сможете возбуждать против меня никаких дел. Виноградник перейдет во владение Господа, но вы к нему не будете иметь никакого отношения. Вероятно, в моем замке разместится капитул тамплиеров.
Везьян де Буайе позеленел, потом побледнел и наконец покраснел. Такая метаморфоза происходила с ним очень часто, когда епископа одолевали разные нехристианские чувства.
– Ну, Бог вам в дорогу, шевалье де Сов! Будьте хоть в Святой земле настоящим христианином, коим вы не являлись здесь, – процедил епископ.
– Я не был настоящим христианином из-за того, что не уступил вам виноградник, принадлежавший моему роду уже лет двести? – усмехнулся де Сов. – А я бы посоветовал вам, епископ, меньше думать о стяжательстве, ведь это, как всем известно, грех, и тоже оставить свое теплое прикормленное место, и отправиться помогать нашим братьям на Востоке.
Аббат Больё приблизился вплотную и уже приветствовал епископа, поэтому Визьян де Буайё состроил елейную физиономию и ответил Генриху де Сов как можно более любезнее:
– Благодарю за совет, шевалье! Пришлите мне весточку из Святой земли, и я сразу же последую за вами.
Генрих де Сов поднялся и, весьма невежливо поклонившись епископу, сел в седло.
– Превосходный день! – сказал шевалье удовлетворённо. – Самое время пообедать! Едем на рыночную площадь. Там набьем брюхо перед дальней дорогой.
Бертран ни о чем не стал расспрашивать будущего тамплиера, во-первых, он все думал о Катрин, а во-вторых, вмешиваться в чужие дела ему совершенно не хотелось, и любопытством он никогда не отличался. Жако радостно воспринял весть об обеде. Парень любил поесть и надеялся, что его хорошо накормят.
На рыночной площади народу было, как всегда, предостаточно – торговцы в лавках, покупатели, харчевни с посетителями, попрошайки, зеваки. Взобравшись на пустой бочонок в центре площади, проповедовал отец Лотер. Бертран его сразу заметил. Генрих де Сов не удостоил его и взгляда, рыская по вывескам харчевен в надежде, что они дадут знания о том, как и что в них готовят. Бертран же, хоть и чувствовал голод, все же хотел послушать речь францисканца.
Но Генрих де Сов уже решил, что они будут обедать в харчевне с вывеской, изображающей уток и гусей, а она находилась как раз напротив того места, где собирал вокруг себя слушателей отец Лотер.
Они сели у окна, чтобы видеть все происходящее на площади. Слуги шевалье с увлечением слушали мальчика, играющего на флейте, и надеялись схватить за задницу симпатичную полноватую дочь владельца харчевни. Жако, внимая ароматам, доносящимся с кухни, млел и почесывал живот. Генрих де Сов медленно потягивал вино, поданное сразу, перед заказом основного блюда. Бертран же прислушивался к шуму на площади.
Гуся принесли довольно быстро. Накладывая салат, овощи, отламывая и лакомясь вкусной половиной грудки гуся, Бертран д'Атталь вдруг услышал про клыкастых сарацин с адским пламенем в глазах. По-видимому, до этого францисканец только разминался в красноречии, теперь же, собрав вокруг себя побольше слушателей, пошел вразнос. Послышались смешки и даже откровенный хохот, но отец Лотер все пуще нагонял надуманных страхов по поводу внешности сарацин, захвативших Иерусалим. Пронзительные призывы к крестовому походу против нечестивцев стали вершиной его проповеди. Де Сов смеялся, жуя мясо, смеялся и Бертран, Жако с увлечением ел, ничего не слушая.
На кого было рассчитано красноречие францисканца, было не понятно – сеньоров на площади не оказалось, а простой люд не собирался ни в какие заморские авантюры. Тем не менее, по-видимому, отец Лотер получил желаемое – несколько медных монет от самых верующих и сострадательных из слушателей, и направился прямо в ту же харчевню, где обедал Бертран с компанией.
Отец Лотер вошел степенно, сурово оглядывая посетителей. Ни у кого он не вызвал особого интереса, никто не попросил францисканца сесть за его стол.
– Край еретиков… – процедил францисканец и тут заметил Бертрана и Генриха де Сов.
Он подошел к ним, изображая подобие улыбки.
– Мир вам, дети мои! – сказал он. – Не поможете ли вы слуге Божьему…
Но Генрих де Сов грубо оборвал францисканца:
– Иди, куда шел, слуга Божий, здесь тебе не рады. Вот, возьми крылышко, хлеба кусок, лук и иди.
Жако растерялся, сразу наивно подумав, что за такое негостеприимство по отношению к священнику сидящих за их столом отлучат от Церкви.
– А что скажете вы, молодой человек, Атталь, кажется? – спросил отец Лотер. – Вы не пригласите меня присесть?
– Ну, Атталь? Твое слово! – сказал де Сов. – Вообще-то, я здесь плачу, и все эти люди со мной, но если Атталь готов посадить тебя, францисканец, рядом с собой, то я возражать не буду.
Бертран растерялся, но, подумав об учтивости, потеснился и пригласил священника сесть между собой и Жако.
– Храни тебя, Господь, Атталь! – поблагодарил отец Лотер, усаживаясь на предложенное место.
Густой, тяжелый запах давно немытого тела распространился за столом, перекрывая аромат остатков гуся и тушеных овощей.
– Мы в поход в Святую землю идем! – проговорил Бертран, чтобы как-то нарушить повисшую неловкую паузу.
– Похвально, похвально, сын мой! – тускло ответил францисканец, взяв самый маленький кусочек от гуся и такой же небольшой кусочек хлеба. – Сарацины – враги всего рода человеческого, прислужники сатаны, поганые выродки… Убивай их, сын мой, во славу Божию!
Слуги шевалье, наевшись, встали из-за стола и пошли к лошадям, Генрих де Сов, тоже закончивший обед, поднялся, с удовольствием припадая к остаткам вина. Демонстративно рыгнув рядом с отцом Лотером, шевалье положил несколько денье на стол, бросил вожделенный взгляд на хозяйскую дочку и вышел из харчевни.
Бертран замялся, не зная, как следует распрощаться с францисканцем.
– Прощайте, святой отец. Мне надо ехать. Пора. Удачи вам в проповедовании!
– Ты один из немногих в этих землях, Атталь, кто отнесся к слуге Божьему по-доброму. Тебе это зачтется! Иди и будь храбрым! И помни – убей побольше сарацин. От каждого крестоносца зависит, сколько этих нехристей еще останется на земле.
– Я понял, святой отец, понял! А что, кто-то сделал вам плохо?
– Край здесь уж больно богохульный. Графство Тулузское хоть и замирилось с королем, да ересь не вывелась из умов и душ людских. Утром, еще заря только забрезжила, на меня напали, мешок накинули на голову и побили ногами и палкой. Еле вырвался я! Да и вижу я, как тут люди на меня смотрят. Не все конечно, но многие! Вот как спутник твой.
– Простите его, святой отец!
– Пусть Бог простит. А тебе спасибо, что не отказал мне, путнику, ни тогда, в своем доме, ни сейчас, за столом.
Бертран распрощался, а Жако упал на колени, прося благословения у францисканца.
– Почему вы так с отцом Лотером? – спросил Бертран Генриха де Сов, уже сидящего в седле.
– Я хоть и собираюсь стать тамплиером, но всю жизнь буду помнить, как такие вот проповедники, как этот францисканец, а может, и он тоже, двадцать лет назад своими подозрениями в ереси свели в могилу моего отца.
Глава пятая
Король Людовик и королева Маргарита
Король сладко потянулся на ложе, глядя на лилии, которыми вышит был шатер. Его крепкое, еще молодое тело не желало подниматься, чувствуя приятную усталость после долгой ночи любви. Королева Маргарита лежала рядом, полуприкрытая одеялом, оставлявшим на виду в легком полумраке шатра красивые груди. Людовик поцеловал ее плечо и ключицу, погладил грудь. Жена улыбнулась во сне, но не проснулась. Король вновь почувствовал острое желание прильнуть к ее телу, но не стал тревожить сон бесконечно любимой Маргариты. Он не хотел ни о чем думать – только об этой бархатистой, словно персик, коже, гладкой, нежной, без единой морщинки, об этих красивых полноватых грудях, словно и не вскормивших пятерых детей. Как же Маргарите удавалось так хорошо выглядеть и в двадцать семь лет не уступать самым ярким красоткам Франции, а многих и превосходить? Людовик был уверен – это Божья благодать, а еще, конечно, многочисленные красные, желтые, белые, оранжевые, фиолетовые баночки, флакончики с кремами, мазями, духами, отварами и еще бог знает какими жидкостями и порошками, во множестве используемыми королевой. Они и сейчас стояли на маленьком столике со стороны спящей Маргариты. Как только она проснется, еще не крикнув служанку, сама начнет прихорашиваться. Людовик любил наблюдать, как его жена ухаживает за собой, медленно, маняще, втирая растекающиеся крема в кожу. Часто во время этих процедур он становился перед ней на колени и целовал ее лоно, бедра и живот. В свои тридцать четыре он не знал другой женщины, кроме жены, да и никогда не хотел знать. Страсть к Маргарите пылала в нем многие годы, не утихая, и жена отвечала такой же взаимностью.