Сергей Вишняков – Король Людовик Святой (страница 19)
О проблемах последних месяцев ничего не знали в Дамиетте – ни о тяжелых битвах при Мансуре, ни о гибели Роберта д'Артуа, ни о голоде и болезнях, ни о захвате кораблей с продовольствием. Оливье де Терм догадывался о проблемах, но ничего не говорил беременной королеве Маргарите. Особенно ясно стало, что крестоносцы попали в затруднительное положение, когда перестали возвращаться корабли, которые должны были разгрузить продовольствие в лагере крестоносцев и вернуться обратно. Новые суда посылались с заранее оговоренной периодичностью.
Никто не пытался утаить от Матильды Брабантской, что ее муж граф д'Артуа погиб, – ситуация накалялась с каждым часом. Истерике, случившейся с Матильдой, едва не уронившей новорожденного ребенка, вторила такая же истерика у Беатрис Прованской, ведь ее муж Карл Анжуйский сгинул со всей армией. Беатрис только что родила дочь Бланку, названную в честь свекрови, и нервы юной матери оказались на пределе еще и от тяжелых родов.
Тяжелее всех пришлось королеве Маргарите. Ей подходил срок рожать, ее огораживали от всех проблем, старались только веселить или занимать спокойными беседами. И тут нежданно-негаданно весть о катастрофе.
Несмотря на увещевания слуг, она с сестрой Беатрис просидела весь вечер у окна во дворце, выглядывая, не появятся ли на горизонте всадники. К ночи появились несколько конных рыцарей, которые смогли вырваться из сарацинской ловушки. Они сообщили страшную весть – армия сдалась, король, тяжелобольной, находившийся в арьергарде, вероятно, тоже в руках врага. Маргарита разревелась, у нее разболелся живот, и служанки испугались, что ребенок может погибнуть. Лекарь дал королеве успокаивающий отвар, верный провансалец-трубадур Брандикур уселся в головах королевы и тихо наигрывал на лютне ее любимую мелодию.
Но, даже заснув, она видела кошмары, в которых будуар вдруг заполняет толпа озверевших от крови сарацин с обнаженными мечами, перекошенными от ярости рожами. «На помощь! На помощь!» – кричала королева во сне и просыпалась в холодном поту. Брандикур, остававшийся в комнате, отгонял свой сон и сразу же шептал королеве: «Я здесь, моя госпожа! Я охраняю вас!»
Оливье де Терм, опытный в военном деле, сразу понял – надо ждать непрошеных гостей и приготовиться ко встрече. Всего тысяча пеших воинов – копейщиков и арбалетчиков в его распоряжении, даже немного усиленная госпитальерами и отрядом графа Яффы Жана д'Ибелина, не могла бы противостоять долго сарацинам. Тем не менее патрули были усилены, дозорных на стенах и башнях стало больше, все ворота в городе закрыли, кроме одних.
На следующий день после полудня дозорные увидели большой отряд пеших воинов, двигавшихся к Дамиетте. По мере приближения стали видны кресты и гербы на поднятых стягах. Вызванный Оливье де Терм воодушевился, надеясь на хорошие новости, но вскоре стало ясно, что здесь что-то не так. Двигались воины бесформенной толпой, стяги многие закидывали себе на плечо, шли молча, без песен. И хоть воины и были одеты в сюрко крестоносцев, носили характерные шлемы, но де Терму стало непонятно, кто это идет. Отряд подходил все ближе, и уже четко виднелись бороды на смуглых лицах.
– Тревога! – закричал Оливье де Терм. – Это сарацины! Арбалетчики, к бою!
Стены Дамиетты, обращенные в сторону подступавшего отряда, быстро покрылись стрелками. Отряд прекратил движение – люди там увидели, что по ним сейчас начнут стрелять. Бранясь и проклиная прозорливость христиан, переодетые в одежду попавших в плен крестоносцев, сарацины в спешке отступили.
Этот инцидент стал главным событием дня, все в городе его обсуждали, готовясь к худшему. Вечером у королевы начались схватки. Все духовенство, что оставалось в Дамиетте, отправилось в церковь молиться за благополучное родоразрешение королевы и спасение оказавшихся в плену христиан. Маргарита в перерыве между схватками отослала от себя всех, велев остаться только Брандикуру.
– Дорогой мой друг, – сказал она, бледная, с воспаленными красными глазами, – как мне страшно рожать дитя в такое время! Я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал!
– Говорите, ваше величество, я к вашим услугам! – смиренно ответил Брандикур, усевшись у ее ног.
– Ты ведь знаешь, что обычно делают с пленницами победители?
Брандикур закусил губу и отвел глаза в сторону.
– Знаю, – печально произнес он.
– Сарацины… они ведь придут? – со страхом произнесла королева.
– Это очень может быть.
– Тогда обещайте мне, Брандикур, поклянитесь мне и обязательно выполните клятву! Если сарацины ворвутся в город, вы отрубите мне голову прежде, чем они овладеют мной.
Королева вцепилась в плечо рыцаря своей горячей, сухой рукой и пристально посмотрела ему в глаза.
Брандикур не выдержал ее взгляда. Он сам готов был заплакать.
– Клянусь вам, моя королева, клянусь! Я и сам бы не позволил вам оказаться в лапах этих зверей, будь они все прокляты.
– Да, пусть будут прокляты все сарацины на свете! Пусть все они сдохнут! – прошептала королева. – О мой малыш! О мой любимый муж! Господи, да за что же это все!
Схватки становились все сильнее и регулярнее. Брандикур позвал повитух, а сам встал за дверью будуара, постоянно отправляя стражников узнать у дозорных, не видно ли сарацин.
Утром обессиленная королева родила сына.
Держа малыша на груди, она гладила его головку и боялась заснуть, хоть ей и очень хотелось спать. Ей все казалось, что если она забудется, то ворвутся сарацины и отберут ее сына.
– Как вы назовете мальчика, ваше величество? – спросил патриарх Иерусалимский, вызванный к постели родильницы.
– Это мой Жан, – еле вымолвила королева. – Жан Тристан.
Старик патриарх взял из рук матери крошечного ребенка, пососавшего молоко и заснувшего, улыбнулся ему и перекрестил.
– Благослови, Господь, это дитя, – прошептал он и пошел возвестить всем в Дамиетте, что королева родила сына.
И хоть новость эта была радостной, но не могла пересилить общую печаль от гибели войска и тревогу за собственную судьбу.
Вечером, едва королева смогла немного отдохнуть и любовалась Жаном Тристаном, спавшим в колыбельке рядом с ее кроватью, служанка сообщила, что прибыла делегация итальянцев. Королева, как правительница Дамиетты вместо своего мужа, вела все дипломатические дела. Обычно ей помогали патриарх Иерусалимский и Оливье де Терм, но сейчас их рядом не было, а просящие аудиенции оказались очень настойчивыми.
Маргарита подумала, что правильно будет принять их в своем будуаре: когда рядом спит ребенок, тогда она окажется как бы под защитой этого дитя, итальянцы будут растроганы, и это поможет беседе без присутствия коменданта и патриарха.
Вошедшие были капитанами кораблей и владельцами целых флотилий. Родом из Генуи, Венеции и Пизы, они доставили армию Людовика сначала на Кипр, потом в Египет, перевезли отряды французов, пришедших с Альфонсом де Пуатье. В гарнизоне, оставленном в Дамиетте, также находились чуть ли не половина итальянцев. Все они очень опасались прихода сарацин и, несмотря на Жана Тристана, взятого королевой на руки, твердо сообщили ей, что собираются покинуть Дамиетту. Это означало, что гарнизон, и так небольшой, будет сильно ослаблен, а оставшиеся в городе христиане станут легкой добычей для врага, так как спастись из Дамиетты без кораблей станет невозможно. Маргарита прекрасно понимала это. Итальянцы выбрали очень удачный момент для себя, так как Оливье де Терм и Роберт Нантский не могли взывать к их чести или чем-либо угрожать, зато королева в страхе легко пойдет на уступки.
– Сеньоры, умоляю вас, не покидайте город, во имя Девы Марии и ее божественного дитя, сделайте это для одной несчастной королевы и ее беззащитного ребенка, которых вы видите перед собой. Без вас нам не выстоять, без вас все здесь погибнут!
– Ваше величество, но нам давно не платили жалованья, и мы голодаем! – ответили итальянцы.
Маргарита хлопнула в ладоши, и появилась служанка, через минуту она принесла ларец королевы дивной работы. Маргарита положила Жана Тристана в колыбель и открыла перед жадным взором капитанов свои сокровища – здесь были не только ее личные драгоценности, но и много золотых монет.
– Вот посмотрите, сеньоры! Отыне у вас не будет ни в чем недостатка! Вам за все будет заплачено. Я скуплю все мясо и хлеб, что найдется в Дамиетте, чтобы вы были сыты!
Генуэзцы, венецианцы и пизанцы погалдели для приличия, но вид золота успокоил их страх перед сарацинами и голодом, и они согласились остаться.
Король отложил в сторону бревиарий – богослужебную книгу с молитвами, которую ему вернули по повелению султана, и с недоумением воззрился на пришедших к нему эмиров.
– Я не могу вам передать ни замки тамплиеров и госпитальеров, ни замки сеньоров в других христианских землях в Сирии и Палестине. Они мне не принадлежат, – тихо, но твердо ответил Людовик, надеясь, что его оставят наедине с молитвенником, раз других предложений от султана нет.
– Ваше величество! – нахмурился эмир Кемаль эд Дин, поднимаясь со скамьи напротив короля. – Так не годится! Вы не в том положении, чтобы отказываться!
Эмир явно прибавил еще несколько веских ругательств, но драгоман их не переводил.
Король положил руку на бревиарий и ответил:
– По-вашему, за то, что султан распорядился меня вылечить, дал мне возможность жить в этом доме, без возможности выйти из него, прислал две одежды из черной тафты с золотыми пуговицами, кормит меня, разрешил быть при мне одному священнику, я сразу соглашусь на любые условия, какими бы невыполнимыми они ни были?