Сергей Вихорев – Величайшая Задница "Биошока" (страница 3)
— Вы со мной? — с невозмутимой уверенностью поинтересовался Балаков, уже хватаясь за мокрое дерево ступеньки.
— Мы же сказали, что нет.
— Откуда я знаю, может, вы передумали? Может, вас сейчас тряхнёт, как меня, и вы передумаете? Время — оно такое. Это суровый учитель.
Вообще расхожая фраза относилась к истории, но, выстраивая свою раздражённую болтовню, Балаков хватал первое, что приходило в голову.
— Когда мы с вашей Элизабет будем здесь, то как мы вам сообщим?
— Там есть телефон, — ответил Лютес.
— А если без шуток?
— Я серьёзно.
— Диктуйте номер, раз так.
— Потом, когда прибудете.
— Вы больные. Я вам точно говорю, вы больные.
— Прибудете в город.
— А‑а… Всё равно вы больные. Поверьте мне, я из будущего, я разбираюсь, — ответил Балаков, почувствовавший, что его почти подловили — будто бы он возмущается, не разобравшись. Впрочем, велика ли беда?
Он глянул на отплывающую лодку и зашагал к маяку, который и не думал никому светить. Вообще телефон на маяке — это было странновато. Учитывая, что вряд ли кто‑то стал бы тянуть на островок кабель. А радио… «Да нет, конечно, — мысленно отмахнулся Балаков. — Радио и в Первую Войну вроде было только дискретное, телеграфное, а голос… Да пошли они…»
Балаков сбежал по скользкой лесенке, прошёл несколько метров по камням острова и тут же вышел на другую лестницу, уходившую вверх — к маяку.
Поднимаясь, он невольно окинул взглядом окрестности: голые скалы, разбивающиеся о них волны, серое небо, готовое вот‑вот разразиться новым ливнем. Ветер свистел в узких проёмах каменной кладки, а ступени под ногами то и дело оказывались предательски мокрыми.
«И что мне теперь делать? — размышлял Балаков. — Найти эту девчонку, Элизабет… Выкрасть её, доставить сюда… А потом? Что, если эти двое просто исчезнут вместе со своей машиной времени? Оставив меня тут — в этом чуждом, сыром и безумном прошлом?»
Он добрался до верхней площадки и остановился перед массивной дверью маяка. Та выглядела старой, но крепкой — толстые доски, обитые железом, ржавый замок. Балаков подергал ручку — заперто.
«Ну конечно. Как иначе?»
Оглядевшись, он заметил рядом с дверью небольшое окно с выбитыми стёклами. Достаточно широкое, чтобы пролезть внутрь.
— Ладно, — пробормотал Балаков себе под нос. — Посмотрим, что тут у вас.
Он подтянулся, ухватился за край подоконника и, кое‑как перевалившись через раму, оказался внутри маяка. Внутри царила полутьма, пахло сыростью и старым деревом. Где‑то капала вода, а ветер гудел в вентиляционных отверстиях, создавая странный, почти человеческий вой.
Балаков достал пистолет, проверил, на месте ли фотография девочки, и двинулся вглубь маяка, осторожно ступая по скрипучим ступеням винтовой лестницы.
Глава 3
Поднявшись на площадку, Балаков глянул сначала вниз, на море, потом — на деревянный причал, с которого он пришёл. Его голову уже не раз посещала мысль плюнуть на всё и добраться до ближайшего цивилизованного места. Эта мысль возникла ещё там, на берегу: тогда можно было двинуть Лютесу, уронив того в грязь, оттолкнуть наверняка завизжавшую бы Лютесиху — и пойти по своим делам. В этом был весь Балаков — не в том смысле, что он любил распускать руки, а в том, что всегда делал всё по‑своему.
Однако в сложившихся обстоятельствах всё было не так просто. Начать с того, что в любом цивилизованном месте — будь то Нью‑Йорк или провинциальный городок — он просто не знал бы, что делать. Разобрался бы, конечно, но на это нужно время. А в течение этого времени надо было хотя бы есть — а у него не было ни доллара.
И даже чудо‑телефон, которым он мог бы с ходу заработать, показав какой‑нибудь фокус, вышел из строя: молния, ударившая из того разрыва в небе, полностью угробила аппарат. Эта «потерянность» в чуждом мире прошлого была не единственным источником раздражения.
Балаков подошёл к деревянной двери маяка и двинул по ней ногой. Дверь заскрипела и неожиданно поддалась — она открывалась внутрь.
Первое, что он увидел, был плакат, укреплённый на колонне, — он обещал очистить от грехов. Это не удивило Балакова: американцы во все времена славились своеобразной религиозностью, даже по меркам Европы. Под плакатом стоял стол, на котором были таз с водой и несколько полотенец. Посмотрев на всё это, Балаков решил ничего не трогать: всё же ритуальные принадлежности. Хотя полотенце сейчас было бы очень кстати — можно было бы вытереть бритую налысо голову, насквозь промокшую под дождём.
Если не считать стола и комода, приткнутого к стене поодаль, первый этаж здания маяка был пуст. Балаков всё же решил осмотреть эту своеобразную заброшку и шагнул вперёд, к комоду. Тут он заметил, что на столешнице что‑то поблёскивает. Подойдя поближе, он с немалым удивлением обнаружил несколько увесистых серебряных монет. Балаков прекрасно знал, как выглядит чернеющее на воздухе серебро, — это было оно.
— Ну нихрена себе, — вполголоса произнёс он и взял одну монету.
— Эй, алло, есть тут кто‑нибудь? — на всякий случай прокричал он и сгрёб остальные.
Лютесы говорили, что на маяке не будет ни души. Они также обрисовали, что будет дальше: сумасшедший город, парящий в небесах. Там и находилась их Элизабет.
Разумеется, после таких описаний хотелось рассмеяться и покрутить пальцем у виска. Но после наглядного знакомства с действием машины времени было не до смеха. Действительно, летающий остров — или, в данном случае, город — по крайней мере, не подразумевал всех тех парадоксов, что неразрывно связаны с логическим описанием путешествий во времени.
О парадоксах — в частности, о парадоксе сумасшедшего учёного — Балаков и заговорил первым делом, убедившись, что пара неизвестных фриков не устроили какой‑то бессмысленный и дорогущий розыгрыш. Убедился он, ступив на улицу города двухвековой давности и, главное, увидев ту статую, которая была снесена в залив в 2113 году, в первые недели Войны.
Тогда, на старинной улице, нарочито удивлённо топая по мостовой, он всё ещё утверждал, будто воспринимает происходящее как удивительный трюк. При этом он уже был готов играть по правилам, предполагающим, что он поверил в то, что попал в прошлое. На деле он счёл доказательства исчерпывающими и лихорадочно соображал, что делать дальше.
Завеса фальшивого неверия могла обеспечить гибкость переговорной позиции и возможность безболезненно аннулировать результаты своих усилий, если они окажутся нежелательными. Для человека из другой эпохи это было сложно и утомительно. Но таков был 22‑й век. Балаков следил за новостями: за семь лет Войны они могли выучить любого если не в интригана, то в осведомлённого человека.
Лютесы, в свою очередь, оказались не так просты, как можно было предположить. Поначалу ничто не предвещало того раздражения, ставшего основой беспринципного шантажа, к которому позже прибегла мерзкая парочка. При первых словах о парадоксах Лютесиха объявила, что это другой мир — и в данном случае парадоксы неактуальны. Балаков тогда успокоился и довольно искренне принялся приоткрывать некоторые карты, рассказывая, что знаком с темами параллельных миров и путешествий во времени — но исключительно как с художественным вымыслом. За два столетия люди «нагенерировали» этого в избытке.
И вроде бы это послужило началом череды злоключений, в финале которых Балакова хватил гипертонический удар с кровотечением из носа. Сам по себе удар не был чем‑то серьёзным, но то, что было до него, до сих пор не давало покоя: полтора часа буквально выпали из памяти, причём довольно необычно.
Можно было списать всё на какую‑нибудь дрянь, подмешанную в кофе, но провал был слишком избирательным. Подробности терялись в неопределённости, а беспредметные впечатления и чувство угрозы остались. Ещё пара эпизодов всплывали в памяти — в одном из них он разбился на дирижабле. Он запомнил картину чётко, будто стоял и наблюдал со стороны: гондола старинного воздушного судна обрушилась прямо на городскую площадь, а он, выбросив руки в стороны, ударился о стекло и исчез в отсеке. Это было в туманную погоду, и эту деталь он помнил лучше всего.
Сами по себе эти видения и воспоминания не заставили бы его стать марионеткой в чужих планах. Мало ли что можно подстроить и показать, имея машину времени, хитрый видеопроектор или пузырёк с какой‑нибудь дурью? Можно даже не включать машину — просто сослаться на неё. Это собьёт с толку любого, а сбитый с толку человек поверит в то, что нужно.
Но удивительным образом пробудившаяся интуиция подсказывала, что ко всему этому следует отнестись серьёзнее. Он и отнёсся — оттого сейчас и стоял здесь, в пустом зале первого этажа башни. Из оружия у него, помимо вручённого Маузера, был служебный электрошокер Leyton‑A. Тот мог воздействовать как в непосредственной близости, так и выбрасывать контакты на дистанцию до трёх метров. Проволочных патронов для него было пять штук.
Проверив гаджет в кармане, он в очередной раз с досадой принялся перебирать всё, что хотел бы прихватить из своего времени сюда. Списки выходили несуразные и раздутые: компьютер, оружие, золотые побрякушки, чтобы перекантоваться первое время. Конечно, ради такого пришлось бы собрать остатки сбережений, но предприятие было бы стоящим.