Сергей Вербицкий – Братья Карамазовы. Том 3. Книга 2 (страница 36)
Ему казалось, слышал он
Двух уст согласное лобзанье,
Минутный крик и слабый стон.
И нечестивое сомненье
Проникло в сердце старика…
Но пронеслось еще мгновенье,
И стихло все; издалека
Лишь дуновенье ветерка
Роптанье листьев приносило,
Да с темным берегом уныло
Шепталась горная река.
Канон угодника святого
Спешит он в страхе прочитать,
Чтоб наважденье духа злого
От грешной мысли отогнать;
Крестит дрожащими перстами
Мечтой взволнованную грудь
И молча скорыми шагами
Обычный продолжает путь.
М.Ю. Лермонтов
ИСКУПЛЕНИЕ
Прошло десять дней с тех пор, как Алексей Федорович, последний раз виделся с Евой Александровной, когда их идилию нарушил внезапный визит Петра Моисеевича. Это время было для него тяжелое, если не сказать трагическое. Ему было безумно стыдно за свое трусливое бегство от нее, чувство совести буквально поедало его, коря за то, что он не принял смерть во имя ее чести.
Его периодически кидало из огня в полымя. То он напивался до потери сознания, то часами стоял перед крестом, молясь до седьмого пота. И совесть восклицательно шептала ему:
Что проще…
Ненавидеть легче, чем любить,
Как и по себе других судить.
Обижаться легче, чем прощать,
Миловать трудней, чем обижать…
Легче разрядить обойму зла,
Чем доставить капельку тепла.
Легче волю дать дурным словам,
Чем не нанести словесных ран.
Проще совесть взять – и усыпить.
Только как без совести-то жить?
Пустоту в душе заполнить – чем?
Вот она – дилемма из дилемм:
Быть ли человеком, что сложней,
Или жить по-скотски, без затей…
И вот предаваясь своим душевным метаниям В один из дней, Алексей Федорович вдруг услышал, как колокольчик над его дверью зазвенел. Этот звук донесся до него сквозь пелену сумбурных мыслей, в которое было окутано его сознание. Он медленно встал и подойдя к двери открыл ее.
– О, Боже!!! Что вы сделали над собою? – Вскрикнула Ева Александровна, увидев его. На нее смотрело лицо дикаря.
– Я?! Молюсь, – тихо ответил Алексей Федорович.
– Вы, когда в последний раз в бане были? – Спросила она.
– Ну, недели две назад, – почесав голову ответил Алексей Федорович.
– Знаете, что вам скажу? Я, пока вы в таком виде изволите быть, и вас от этого не тошнит, даже как-то удивительно, не собираюсь больше продолжать с вами разговор. Либо вы сейчас встаете, и мы с вами идем в bains des pâquis, либо я ухожу, и вы больше меня не увидите.
– В баню, – утвердительно ответил Алексей Федорович.
И они тут же собрались и поехали в купальню Бень-де-Паки, расположенную на левом берегу Женевского озера, где Алексея Федоровича, вернули к первозданности и чистоте, подстригли его бороду и волосы на голове, так, что он предстал перед Евой Александровной, в совершенно ином виде.
– С возвращением!!! – лучезарно улыбаясь провозгласила Ева Александровна, когда Алексей Федорович предстал перед ней в обновленном виде.
– ?!
– Вижу вас снова прежним, тем, кого люблю и боготворю, но нам нужно идти, – пояснила она и увлекла его к выходу.
Они вышли на улицу и поймали извозчика, который повез их к Place de Neuve, где находился Музей искусств сестер Рат. Когда подъехали к площади, то их встретил конный памятник национальному герою Швейцарии – генералу Дюфуа.
Сидящий на коне генерал в мундире держал одну руку поднятой, символизируя как свою честную службу отечеству, и благожелательность к согражданам.
– Такой же маленький, как Наполеон, – заметил Алексей Федорович, – а зачем мы сюда приехали?
– Это культурный центр Женевы. Вон Гранд театр. Я жажду искупления себя, перед вами, потому нам сюда, – сказала Ева Александровна.
И они подошли к деревянному входу неоклассического светлого здания с шестью колоннами, поддерживающими треугольный фронтон. Его фасад облицован красным темным камнем разных оттенков. Они резво начали подниматься по лестнице Musée Rath.
Унаследовав деньги погибшего брата Симона Рата в 1819 году на русской военной службе, его сестры Генриетта и Жанна-Франсуаза Рат в 1824 году при содействии городской администрации начали строительство этого «Храма муз». Строительными работами руководил швейцарский архитектор Самюэль Воше-Кремьё, взявшего за образец античную храмовую архитектуру. В 1826 году состоялось открытие музея и в него были помещены картины, которые не поместились в Лувре и были отправлены в 1798 году в Женеву.
Они поднялись по широкой лестнице на второй этаж и там в первом же зале их встретила мраморная композиция «Венера и Адонис» 1794 года. Первая неаполитанская, пятилетняя работа Антонио Канова, знаменитого скульптора неоклассицизма, который приехав в Рим после окончания венецианской Академии художеств. Под впечатлением от прикосновения, в Вечном городе, к миру античности он сказал: «Великое наследие, нужно держать в уме, чувствовать в крови, пока оно не станет естественным, как сама жизнь».
Ева Александровна и Алексей Федорович, замерли перед ней, но персонажи скульптурной композиции словно их не замечали. Адонис – популярнейший герой античности обнял Венеру, которая прикасается к его лицу, в мольбе к нему остаться с ней, но всей позицией своего тела он свидетельствует наблюдателям, о мысли продолжить путь.
– Не ходите на охоту. Марс убьет вас там. Останьтесь со мной. Я уберегу вас, от него. Революция – это, яд, – прошептала Ева Александровна.
Алексей Федорович, пристально посмотрел ей в глаза, о она едва каснулась его подбородка, и тут, словно искра, между ними вспыхнул немой диалог:
О ты, кто для меня всего милей,
Цветок полей и воплощенье грезы,
Ты лучше нимф, ты краше всех людей,
Белее голубка, алее розы!
Ты одарен такою красотой,