Сергей Уткин – История болезни. Том 2. Терапия (страница 2)
После этого случая группу долго шерстили, мастеру и классному руководителю всыпали по первое число. Тут же начали составлять списки кого куда на практику отправлять. Из трёх групп, это порядка восьмидесяти человек, на "Ленинец" попало пятеро. Остальных распихали по заводам Ленинграда, где требования к чистоте анкеты были не столь строги.
И наконец-то январь, первый день производственной практики. Временные пропуска, Анатолий Николаевич долго плутает в коридорах "Ленинца" в поисках цеха 116. Знакомимся с бригадиром. Николай Александрович, низенький коренастый мужичок лет пятидесяти. Морда плутовская, улыбчивая. Первые же слова:
– Забудьте всю ту чушь, которой вас в училище нагрузили.
Обнадёживающее начало.
Переодеваюсь в халат. Полагающийся по технике безопасности берет прячу в карман, поскольку успел заметить – никто на участке головных уборов не носит. Николай Саныч выделяет мне верстак рядом со своим, по соседству устраивается Деня Афонин. С начала сентября Деня, как ярый знаток и поклонник тяжёлого металла, успел отрастить хайр до плеч, чем изрядно бесит нашего Анатолия Николаевича.
– Уткин, Афонин! Почему не в беретах?
Мастер, лёгок на помине. Деня на Анатолия Николаевича давно уже не реагирует, предпочитая отмалчиваться. Оно и правильно, дураку что-то объяснять бесполезно, но я этого ещё не понимаю.
– Анатолий Николаевич, так ведь все без беретов…
– А если все из окна прыгать будут? Немедленно надеть берет!
– Дома забыл, – вру я, только чтобы отвязаться.
– Чтобы завтра был в берете! Афонин, тебя тоже касается!
Мастер удаляется, надутый как индюк от сознания своей значимости. Николай Саныч задумчиво смотрит ему вслед:
– Чему вас мог научить этот полудурок?
Вопрос явно риторический.
Первым делом обзаводимся самым необходимым инструментом. Измерительные инструменты нам пока не доверяют, выдают комплект надфилей и по паре молотков. Логика простая – ежели практиканты что и сопрут, то этим инструментам в базарный день грош цена. Николай Саныч тут же показывает, как из круглого надфиля сделать кернышек, заодно и навыки работы с точильным станком получаем. Остаток дня работаем дятлами: бригадир приволок кучу заготовок с уже нанесённой разметкой, мы с Денисом керним точки под сверление. За один рабочий день узнали больше, чем за четыре месяца обучения в ПТУ…
На следующий день Дениса почему-то нет, я один. Николай Саныч подсовывает мне кучу алюминиевых пластинок. Для химической лаборатории нужны пробники – листочки металла, на которые будут наносить всякие покрытия и краски. Задача: просверлить отверстие диаметром два миллиметра и отзенковать. То есть, снять острую кромку. Работа не требует точности, никого не волнует, если отверстие будет чуть больше и просверлено чуть левее или правее. Мне на верстак ставится миниатюрный сверлильный станочек, я быстренько осваиваю заточку сверла под мягкие металлы и начинаю сверловку. Теория как обычно расходится с практикой. По совету Николая Саныча снимаю стружку со сверла просто пальцами. Алюминий мягкий, стружка тоненькая. Двигатель сверлильного станочка слабый, остановить рукой может даже такой заморыш как я. Получить травму при всех этих вводных совершенно нереально.
Но нарисовавшийся у меня за спиной Анатолий Николаевич так не считает. В его примитивном мозгу фиксируется комплекс нарушений техники безопасности. Берет опять не надел. Патрон станка закручиваю рукой, а надо ключом. Заготовку держу в руке, а должен крепить в тисках. И (о, ужас!) стружку я снимаю пальцами, а должен специальным крюком.
– Где крюк?
– Нету…
– Бардак! – Злобно лает мастер и уносится. Через минуту бежит обратно, тащит с токарного участка громадный крюк. Снимать им стружку с двухмиллиметрового сверла все равно, что ломом в зубах ковырять. Но до мастера это не доходит.
Николай Саныч, до этого копошившийся в утробе какого-то хитрого механизма, наконец замечает мастера, ошалелого меня и громадный крюк, который занимает половину верстака.
– Это зачем?
– Стружку снимать… – Вздыхаю я. Мол, я знаю, что идиотизм, но как это объяснить нашему кретину?
– Кто принёс?
– Я принёс! – Тявкает Анатолий Николаевич. – Так положено по технике безопасности!
Николай Саныч долго и пристально всматривается в лицо мастера. Сделав соответствующие выводы, говорит медленно, не повышая голоса, чеканя каждое слово:
– Сейчас парни работают в моей бригаде. Ответственность за их безопасность несу я. И мне решать каким инструментом, в какой спецодежде им работать. Понятно?
– П-понятно… – Растерянно блеет сдувающийся будто лопнувший шарик Анатолий Николаевич.
– Раз понятно, – понижает голос Николай Саныч, – тогда вали отсюда!
Мастер краснеет, бледнеет, с минуту беззвучно хлопает ртом. Потом срывается с места и улепетывает так, словно ему дали хорошего пинка.
Николай Саныч забирает у меня с верстака крюк.
– Этим крюком не стружку, а таких вот мастеров снимать надо.
Дипломированный специалист
Не знаю, как в других училищах, а в нашем ТУ-3 кроме сдачи теории предполагалось написание дипломной работы с описанием процесса изготовления нужной в народном хозяйстве штуковины. И саму штуковину сотворить в точном соответствии с описанным процессом.
Нашей группе поручили сборку платы элементов для управляющего модуля лифта. Согласно Техническому заданию плата изготавливалась из текстолита либо гетинакса толщиной 50 миллиметров. Если есть линейка под руками, то отмерьте пять сантиметров и держите перед глазами. Чтобы будущие слесари ничего ненужного не выдумали, нам показали эталонный диплом, с которого предложили списать текст. Эталон начинался с фразы:
"Гетинаксовая плата размером 400х250 вырубается из листового текстолита толщиной 50 миллиметров посредством гильотинных ножниц".
Как из листа текстолита получить гетинаксовую плату я не знаю до сих пор. А по технологии нужно пояснить. Принцип работы станка под названием "ножницы гильотинные" точно такой же, что и у обычных ножниц, которые есть в каждом доме. Режут они не потому что острые, а потому что лезвия плотно примыкают друг другу. Хорошими ножницами разрезать лист бумаги проще простого. Но ежели начать ими резать засохшую вафлю, то будет море крошек и криво разломанная вафелька. А если перестараться, то и ножницы сломать недолго.
Теперь представьте вместо вафельки пятисантиметровый лист текстолита, а вместо обычных ножниц станок. Результат будет точно такой же.
Но диплом-то делать надо. Я попёрся на заготовительный участок, там тётки мне популярно объяснили: текстолит такой толщины режут на механической пиле, станок марки такой-то. Я с этими знаниями помчался к мастеру группы – так и так, нельзя текстолит рубить, пилить надо. А мне в ответ: "пиши рационализаторское предложение".
Я не нашёлся что ответить. И до сих пор не знаю какими цензурными словами высказать то чувство глубокого охерения. Технология десятилетиями применяется, станки старше меня, есть на этот счёт все необходимые ТУ. А мне мастер производственного обучения предлагает писать рацпредложение.
В итоге диплом я так и не написал. И не я один, из трёх групп только один парень полностью сдал всё как надо и получил третий разряд. Остальные раздолбаи, включая меня, мирно топали в соседний строймаг, покупали набор гаечных ключей и обменивали их на диплом.
Правильно потом бригадир Николай Александрович сказал: в путяге только время потерял, надо было прямиком на "Ленинец" двигать, учеником слесаря…
Мои университеты
Если быть абсолютно точным, то моя трудовая карьера началась не на "Ленинце", а годом раньше – летом восемьдесят шестого года я устроился на временную работу в трамвайный парк имени Смирнова. Сейчас этого парка уже нет, на его месте строят нечто под названием "Невская ратуша". Как называлась моя должность уже не вспомню, а суть простая: сортировал деньги. Водители трамваев, сдавая смену, приносили в кассу брезентовые мешки механических касс. Эти мешки вскрывались, высыпались на стол, где содержимое рассортировывали – бумажки отдельно, медь отдельно, никель отдельно. Никель (монеты по 10, 15, 20 и 50 копеек) рассортировывали вручную, медь шла в здоровенную махину. Весь этот металлолом пересчитывался, паковался и сдавался инкассаторам в банк.
Первое, на чём меня кинули в отделе кадров: наотрез отказались выдать трудовую книжку. Волну погнала местная профсоюзная лидерша, которой было лень оформлять документы на временщика. Впрочем, я склонен думать, что это была маленькая месть. Дело в том, что в этом трампарке мойщицей вагонов работала моя матушка. Незадолго до моего прихода её попытались лишить премии, а десять рублей при окладе девяносто деньги не лишние. Надо сказать, что каждый месяц кого-то из мойщиц лишали премии без объяснения причин. Все молчали, а матушка пошла разбираться. Услышав "У тебя весь вагон в соплях", мать просто взъярилась: "пойдёмте, покажете где у меня сопли в вагоне". Естественно, никто никуда не пошёл, премию вернули, но злобу затаили. Спустя некоторое время на мостках через смотровую яму мать наступила на гнилую доску и буквально пролетела сквозь обломки. Медсанчасть трамвайно-троллейбусного управления Ленинграда была тут же, на Дегтярном. Осмотрели, переломов не выявили, но на правой ноге обнаружилась здоровенная рваная рана.