Сергей Удалин – Не ходите дети... (страница 20)

Андрея предстоящая война не очень взволновала. Если численность всех племён примерно одинакова – а иначе как до сих пор одни других не съели – то честной драки не получится. Это, скорее, похоже на карательную операцию, продразвёрстку или какой-либо другой способ избиения младенцев. Не обязательно знать местные условия, чтобы понять, чем дело кончится. А вот пареньку этому – Звиде – Шахов не завидовал. Мало приятного оказаться среди чужаков, где никто тебя не любит, а многие и вовсе мечтают занять твоё место. И если бы не поддержка из-за бугра, давно бы отравили, придушили, или как здесь принято поступать в подобных случаях? Нет, сам бы он отказался от такого заманчивого предложения. Да, слава богу, никто и не предлагает.

Кузнеца тоже занимали отнюдь не военные действия. Он собирался вывести из рассказа совсем другую мораль.

– Вот такие дела, Шаха, – заключил Бабузе, придирчиво осматривая свежеоткованный топор. – Никогда не знаешь, что тебя ждёт за поворотом дороги. Да и ни к чему это. Просто иди и верь, что предки не оставят тебя в беде. И они не оставят. Вот увидишь, скоро у тебя всё наладится. Может быть, тебе понравится жить у нас. Заведёшь семью, детей, построишь дом…

Андрей молча усмехнулся. Что-то совсем размечтался кузнец. Не иначе, от жары это у него. Конечно, существует вероятность того, что Шахов застрянет в этой доисторической Африке навсегда. Пускай она даже более вероятна, чем все другие вероятности вместе взятые. Но чтобы ему здесь ещё и понравилось – это уж вряд ли.

А кузнец продолжал философствовать:

– Или может случиться по-другому: ты вернёшься на родину и будешь с улыбкой вспоминать о своих приключениях. О встрече с колдуном, поединке со львом, и о том, как работал в моей кузне. Хорошо работал, между прочим. Без тебя бы я ещё долго возился. А теперь иди, отдыхай. Утомил ты меня своими разговорами.

Шахов мысленно возмутился. Это ещё разобраться надо, кто кого утомил. Бабузе и сам не дурак языком почесать, плешь проесть и зубы заговорить. Можно подумать, что до того, как Андрей к нему в помощники напросился, кузнец здесь в гордом одиночестве трудился. Наверняка ведь кто-то из сыновей помогал. А теперь папаша его в отпуск за свой счёт оставил. Так ведь чего только не придумаешь, чтобы дочку-разведёнку к мужику пристроить.

Нет, дорогой друг! Такие номера со мной даже в дни далёкой безбашенной молодости не проходили. А уж потом, когда начались подвиги ратные да бранные… Кстати, о подвигах.

– Погоди, Бабузе! – остановил Андрей кузнеца, принявшегося складывать инструменты в подсобку. – Ты сказал, скоро будет война. Когда скоро?

Кузнец задумчиво почесал бороду.

– Один только Сикулуми точно знает, когда. Остальные могут только догадываться. Но если подумать хорошенько, то должна начаться до праздника урожая[5].

– А когда будет праздник?

– В следующее полнолуние.

– И меня тоже позовут на войну?

– Позовут.

– Точно?

– Клянусь своими дочерьми.

Должно быть, это очень сильная клятва. Если не брать во внимание сегодняшнее откровенное предложение, Бабузе, по-видимому, своих детей любит. В конце концов, не отдал же он среднюю дочку тому скандалисту с подозрением на импотенцию. Да и бог с ним, с кузнецом и всеми его невестами на выданье. Не до сук, понимаешь ли, война.

Андрей хмыкнул, но тут же снова посерьёзнел. Значит, не позднее новолуния. А когда оно у нас намечается? Он отыскал в уже темнеющем небе рогалик луны и облегчённо вздохнул: поздняя[6]. Так что недели две на подготовку у него есть. Надо же выяснить, как они здесь воюют. А то ведь совсем глупо будет загнуться в каком-то мелком африканском междусобойчике.

* * *

Мзингва возвращался домой в прекрасном настроении. Нет, не домой, конечно. Но он уже обвыкся в краале кузнеца, почувствовал вкус к здешней спокойной, размеренной жизни. Ему здесь нравилось. Никто не пристаёт со всякими глупостями, вроде того, что нужно купить сыну новые ботинки, а диск с «» можно и одолжить у кого-нибудь из друзей. Или что нужно отвезти клиента в клуб, а потом всю ночь дожидаться в машине, когда тому надоест уныло потягивать коктейли и неуклюже топтаться на танцполе. Белые не умеют отдыхать, Мзингва всегда это знал и теперь ещё раз убедился.

Чем, к примеру, занят Шаха? Зубрит зулусский язык и потеет в кузнице у Бабузе. А для чего, спрашивается? Он же сам говорил, что не собирается здесь задерживаться надолго. Но раз уж занесла судьба в эту дыру – Шаха считает, что вовсе не судьба, а Магадхлела, но какая разница? – расслабься и получай удовольствие от того, что само свалилось к тебе в руки, и чего в другом месте не допросишься и не дождёшься. Работать никто тебя не заставляет. Кормят, правда, однообразно, но, видать, кузнецу просто жёны такие скаредные попались. Зато соседи обязательно что-нибудь вкусненькое предложат. А в гости чуть ли не каждый день зовут, слушают, как ведущего телешоу, и всё время кальян подсовывают. Дагги здесь столько, что Мзингва иногда даже отказывается, но хозяева не обижаются – делай что хочешь, только рассказывай. Он уже все окрестные селения обошёл и на второй круг отправился.

А какие девушки, это ж обо всём на свете забыть можно! Глазастые, грудастые, да и не такие уж дикие, как сначала показалось. Охотно смеются над его шутками и совсем не против пообжиматься где-нибудь в стороне от любопытных глаз. Дальше дело пока не заходило, но Мзингва и не старался торопить события. Он вовсе не горит желанием схлопотать по шее от какого-нибудь излишне бдительного папаши. Это ещё в лучшем случае. Да и сами девушки нет-нет да и заведут разговор о том, где расположен крааль Мзингвы, сколько у него коров, и сколько жён. С такими он сразу заигрывать прекращает, благо, замену долго искать не приходится.

Нет, домой, в свой однокомнатный крааль на четвёртом этаже, к своей единственной жене-корове, он всегда успеет. А пока он и здесь неплохо устроился.

Сегодня Мзингва посетил дальний крааль, где ему бывать ещё не приходилось. Дорога туда заняла почти два часа, но удовольствие того стоило. Хозяин не поскупился ради встречи со знаменитым рассказчиком зарезать бычка, и обед выдался на славу. Вот только выступление чуть было не сорвалось самым неожиданным образом.

Мзингва собирался поведать о том, как копы устроили облаву в его любимом ночном баре, а он с приятелем ловко улизнул через подсобку. Приятель как раз работал в этом заведении, и частенько проводил друзей в зал бесплатно. Собственно, поэтому бар Мзингве так и полюбился. А если совсем честно, то и приятелями они стали по той же причине.

– Ну так вот, – перешёл Мзингва к самому волнующему эпизоду истории, – только мы с другом раскурили косячок, как вдруг в зале послышался шум: всем стоять, лицом к стене, руки за голову и всё такое. Ну, думаю, попался. Если копы унюхают, чем я тут занимался – всё, ночь в участке мне гарантирована…

– Постой-постой, – перебил его хозяин. – Ты хочешь сказать, что в вашем племени не разрешается курить даггу?

– А у вас разве разрешается? – удивился Мзингва.

Хозяин замялся. Ему и так чувствовал свою вину за прерванный рассказ, а теперь гость задал такой странный вопрос, что ответить на него, не поставив собеседника в неловкое положение, вряд ли удастся.

– Вождь Сикулуми сам иногда курит кальян, – осторожно начал хозяин. – И не запрещает другим кумало. Конечно, лишь после того, как сделаны все важные дела, и не очень увлекаясь этим занятием. Старейшины говорят, что от долгого курения дагги сбивается глаз, дрожит рука и слабеет печень[7].

– А от пива, значит, печень не слабеет? – хохотнул Мзингва.

Никто, однако, не рассмеялся. Пауза получилась какой-то неуютной, а молчание – осуждающим.

– И вы что, всегда делаете так, как приказал вождь и решили старейшины? – не поверил Мзингва.

Его слова не пробили тишину. Собравшиеся замерли, напряглись, перестали жевать. Кальян сиротливо лежал на полу рядом с очагом.

– А как же иначе? – очень серьёзно, чуть ли не торжественно, заявил хозяин. – Сын слушается отца, взрослые кумало – старейшину, все вместе – вождя. Как прикажет вождь, так и будет.

– А если вождь отдаст плохой, неправильный приказ?

Не стоило Мзингве этого говорить. Тем более что ответ его ничуть не удивил. Зато обстановка накалилась, как камни в очаге.

– Вождь не может поступить неправильно, – отчеканил хозяин.

И всё. Больше спорить не о чем. И любой здравомыслящий человек так бы и поступил. Но, наверное, Мзингва слишком долго общался с Шахой и заразился от него русским упрямством.

– Значит, если Сикулуми прикажет вывести меня из крааля к ближайшему оврагу, тюкнуть там дубинкой по затылку и оставить на корм гиенам, вы этот приказ выполните?

Хозяин оказался впечатлительной натурой. Лицо его посерело, взгляд остановился, толстые губы вытянулись в линию, крылья носа вжались в щёки. Видимо, он представил себе картину расправы и ужаснулся. Но голос при этом не дрогнул ни разу.

– Я буду самым несчастным человеком на свете. Ко мне никто больше не захочет прийти в гости. Но если вождь приказал, я не могу его ослушаться.

В итоге пришлось его же и утешать. И рассказывать, почему Мзингва и его друзья так неуважительно относятся к своему вождю. Тоже, в общем-то, нелёгкая задача. И если бы не беседы с Шахой, он бы вряд ли смог толком что-то объяснить. Но от него и не требовалось ничего выдумывать – только повторить слова русского. Правда, ещё проще, чем рассказывали ему самому.