Сергей Трифонов – Полет в неизвестность (страница 28)
— Группенфюрер Раттенхубер тоже не уверен в аутентичности лиц.
— Ничего не могу сказать за или против слов Раттенхубера. Видимо, у него свой взгляд на истину.
— Баур, я не понимаю вас. Мне иногда кажется, вы просто издеваетесь над нами. Все допрошенные, имевшие контакты с Гитлером 29–30 апреля, сомневаются, один Баур не сомневается. — Майор вытер платком вспотевшие лоб и шею, но мундир расстегивать не стал. — Мы, конечно, уважаем твердость ваших убеждений, Баур, но все-таки нужно понимать: вы — участник исторических событий и на вас лежит особая ответственность за их последствия. Надо же быть хоть чуть-чуть политиком, а не заскорузлым солдафоном!
— Иными словами, господин майор, вы предлагаете мне чуть-чуть, ну, скажем так, слукавить? В интересах большой, так сказать, политики. Верно я понял вас?
— Верно, генерал, верно. — Тюшкин оживился в надежде на позитивный исход допроса. — И если вы, наконец, поняли это, уверяю, мы не останемся в долгу. Вы немедленно будете доставлены в лучшую столичную клинику, получите первоклассное медицинское обслуживание и питание, вам разрешат почтовое сообщение с родными и доставку посылок от них через Красный Крест. И наконец, мы добьемся включения вас в первый список на освобождение из плена.
Наступила долгая пауза. Баур отвернулся к стене. Ни одному слову русского майора он не верил. Как не верил и в добровольные признания Раттенхубера, Линге, Гюнше. Он уже давно догадывался, что у русских там, наверху, в Москве, идут межведомственные дрязги. Без них, как он убедился за свою долгую службу, не обходится ни одно государство. На его глазах разгорались подковерные битвы между вермахтом и люфтваффе, люфтваффе и кригсмарин[24], абвером и РСХА, а внутри РСХА — между разведкой и гестапо. Из общения с представителями советской военной контрразведки он вынес, что трупы Гитлера, Браун, семьи Геббельса нашли сотрудники военной контрразведки. Они же захватили то, что осталось от рейхсканцелярии, и тех, кого там, в фюрербункере, обнаружили. Затем, в первые недели после падения Берлина, они же арестовали сотни генералов и высших офицеров вермахта и СС, не успевших покинуть разрушенную столицу, и оперативно провели следствие по опознанию трупа Гитлера. Но что-то у русских вождей не заладилось. Кто-то, видимо, не угодил Сталину, и следствие передали политической полиции — НКВД. А может быть, и не передали, а поручили вести параллельно с военной контрразведкой? По разным признакам, оттенкам, нюансам Баур ощущал на данный момент лидерство НКВД. Он понимал также и то, что судьба его в руках этого ведомства, которому были подчинены все лагеря военнопленных и интернированных. Да, он мог плюнуть на все и дать русским нужные им показания. Мог бы даже признать побег Гитлера в Аргентину, Чили, на Соломоновы острова, в Тибет или, скажем, в Антарктиду, о которой мечтал Гиммлер. Возможно, русские даже чем-то ослабили бы для него лагерный режим, разрешили бы переписку. Ему вдруг вспомнились фельдмаршал Паулюс, генералы Винценц Мюллер, Рудольф Бамлер и некоторые другие, после пленения согласившиеся сотрудничать с Советами и даже вступившие в какую-то там антифашистскую организацию. «Какой кошмар! Позор какой! Как людям потом в глаза смотреть? Как жить дальше с проданной душой?»
— Вынужден огорчить вас, господин майор. В силу своего характера и искреннего желания помочь властям СССР установить истину вновь уверяю следствие в том, что тридцатого апреля нынешнего года в фюрербункере покончил собой именно Адольф Гитлер, рейхсканцлер и президент рейха, фюрер НСДАП, СА, СС и немецкого народа, Верховный главнокомандующий вооруженными силами рейха.
Глава 24
Одной из проблем моей службы были отпуска. Или, вернее сказать, отсутствие регулярных отпусков являлось вечной проблемой для меня и моей семьи. Я намертво был привязан к планам фюрера. Но вот в июле тридцать пятого, четыре месяца спустя после кончины Доррит, фюрер предложил вместе с ним отдохнуть десять дней в Хайлигендамме, популярном курорте на Варнемюнде, балтийском побережье Мекленбурга. Однажды вечером за чашкой чая фюрер разложил передо мной карту Мекленбурга и обвел карандашом точку:
— Баур, вот идеальное место для отдыха! Только представь себе: покой, тишина, запах хвои и моря, сосновые рощи, луга, целебный морской воздух… И главное — никуда не надо торопиться. Ну как? Летим?
Увидев мою растерянность и нерешительность, он продолжил с энтузиазмом:
— Только подумай, более 200 лет здесь отдыхают представители высшей германской и европейской знати. Сюда приезжали даже русские императоры! Погляди, недалеко от Берлина и Гамбурга, а до Висмара, Ростока и Шверина рукой подать. Ну, Баур, хватит щеки надувать. Бери дочку и поехали.
Я взял с собой Инге, за которой слетал в Мюнхен на спортивном самолете, и утром пятого июля вместе с фюрером и его вечно мрачным адъютантом Шаубом на Ju-52 вылетели в сторону Ростока. Погода стояла изумительная. Безоблачное, прозрачной голубизны небо, полное безветрие и яркое июльское солнце. В полете фюрер провел время, беседуя с Инге, смеялся, когда она, сделав хитрую мордочку, что-то весело рассказывала ему. Они пили чай, ели любимые фюрером венские пирожные со взбитыми сливками, Шауб подавал мне кофе и бутерброды с ветчиной.
Мы приземлились на военном аэродроме близ Ростока. Пока фюрер беседовал со встречавшими его гауляйтером Мекленбурга Фридрихом Гильдебрандтом[25] и заместителем начальника береговой охраны контр-адмиралом Вернером Грассманом[26], а Шауб с эсэсовцами грузили наш багаж в поданный автотранспорт, мы с дочкой осматривали самолет после полета, проверяли шасси. Инге светилась от счастья: впервые в жизни она вместе с отцом летала на самолетах, беседовала с фюрером, проверяла папин самолет и вот сейчас отправится на море!
Гильдебрандт предложил нам позавтракать в неподалеку расположенном ресторане, но фюрер решительно отказался, сославшись на сытость от съеденных пирожных. Мы его поддержали, и вся команда разместилась в двух кабриолетах «мерседес» и отправилась на запад, в сторону Бад-Доберана.
Какое же это счастье — мчаться вдоль моря, вдыхать пахнущий йодом и водорослями морской запах, наслаждаться видами песчаных дюн, сосновых лесов, причудливых вилл, прячущихся на опушках этих лесов, грудами огромных валунов, насыпанных какой-то неземной силой вдоль моря еще во времена ледникового периода, парусами яхт, грациозным полетом чаек! Инге сидела, прижавшись ко мне, засунув свою ладошку в мою шершавую ладонь, и восхищенно оглядывала окрестности.
— Папа, — почти кричала она мне в ухо, так как встречный ветер и шуршание колес по дороге заглушали все звуки, — папа, здесь так чудесно! Спасибо тебе за то, что взял меня с собой! Но, скажи, у нас в Альпах тоже ведь здорово?! Скажи, ведь здорово, правда?!
— Конечно, радость моя, у нас превосходно! Нигде нет таких гор, лугов, озер и горных рек. Но и здесь по-своему чудесно!
Дело в том, что недавно, после смерти Доррит, я приобрел новый дом в австрийском Тироле, по иронии судьбы опять же в Зеефельде, типичной тирольской деревне, расположенной в Альпах на высоте 1200 метров выше уровня моря, со всеми присущими ей прелестями сельской жизни: альпийскими лугами с пасущимися на них стадами коров, овец и коз, прекрасным молоком, свежайшим мясом в местных лавках и душистым хрустящим хлебом… Большой дом в два этажа, с гаражом, террасой по периметру, семью комнатами, тремя каминами и автономным котлом отопления отличался от других, подобных ему, комфортом, был теплым и уютным. Он располагается на Инсбрукштрассе прям на берегу изумительного озера Вильдзее. В деревне, слывшей одним из лучших горнолыжных курортов, имелась лыжная школа, куда Инге уже была записана бабушкой. Меня устраивало и расстояние в сто тридцать километров до Мюнхена, и в двадцати километрах отличный военный аэродром Кранебиттен под Инсбруком.
Мама со свойственным ей задором быстро привела дом в отличное состояние и нашла надежную смотрительницу. Но наш дом в баварском Зеефельде, в тридцати километрах на юго-запад от Мюнхена, на берегу Пильзенского озера, оставался семейным гнездом. Мама не позволила мне его продать. Там мы жили, там все напоминало о Доррит, там росла, училась и взрослела Инге. А на осенних и зимних каникулах дочери мы планировали жить в тирольском Зеефельде, кататься на лыжах и санках, дышать волшебным альпийским воздухом, пить жирное молоко. Инге новый дом очень понравился.
Нас встречал Зепп Дитрих[27], начальник личной охраны фюрера и мой старый друг. После того как директор курорта увел фюрера в отведенную для него виллу, Зепп проводил нас с дочерью в чудесный деревянный коттедж в два этажа с балконом на море. Мы договорились встретиться с ним вечером в ресторане. Но было видно, ему очень хотелось поболтать со мной. Зепп поведал, что здесь отдыхают Гесс с семьей, Генрих Гофман с целым выводком своих фотомоделей, ряд высокопоставленных чиновников рейха, генералов и адмиралов.
— Вчера уехал Ганфштенгль. Ты в курсе, Ганс, что его покинула жена и вернулась в США?
Да, я был в курсе. Две недели назад мы встретились с Эрнстом в Берлине, он был в состоянии крайнего возбуждения и затащил меня в самый заштатный ресторанчик, как он выразился, «подальше от глаз и ушей Гиммлера». Об этой встрече и проблемах, обрушившихся на Ганфштенгля, я расскажу отдельно. Зепп Дитрих увлеченно продолжал: