Сергей Трифонов – Полет Пустельги (страница 54)

Берлин-Бух мало пострадал. Улицы, застроенные небольшими одинаковыми одно— и двухэтажными домами, заполнены людьми. Военные группами сидели на траве, стояли на проезжей части дороги, пели песни, кто-то плясал. Повсюду играли гармошки, баяны, аккордеоны, из патефонов раздавались звуки самой разнообразной музыки. Кое-где к военным присоединялись немцы. Солдаты и офицеры приглашали немок танцевать. Детвора носилась с радостными криками, гоняла по улицам на велосипедах. Военные угощали ребят сахаром, шоколадом, консервами, хлебом. Мальчишки весело тащили домой мешки и ранцы, набитые продуктами. У сетчатых металлических заборов их встречали матери, суетливо относившие продукты в дома и вновь возвращавшие детям пустую тару в надежде на то, что праздничное настроение русских позволит пополнить продовольственные запасы семей.

По лицам немцев угадывалось, что и они находились в приподнятом настроении. Все же закончилась эта проклятая война. И какой бы трудной ни была впереди жизнь, она будет мирной, без похоронок, без страшных авианалетов и артиллерийских обстрелов, без вечного страха перед гестапо, без геббельсовского вранья. Немцы, словно муравьи, все время чем-то занимались. Возможно, поэтому буквально на глазах таяли свидетельства недавних боев. Конечно, основательно разрушенный центр Берлина требовал огромных материальных затрат и людских ресурсов. Но окраины преображались.

За заборами, вокруг домиков, цвели яблони. Повсюду молодая густая зеленая трава, а на ней россыпью желтели цветы мать-и-мачехи. Запах цветущей сирени заглушал все другие запахи, дурманил, расслаблял. Отдел военной контрразведки 79-го стрелкового корпуса поместили в небольшой дом, примыкавший к корпусу бывшей районной больницы. Теперь здесь располагался номерной ХППГ (хирургический подвижный полевой госпиталь). В нем работала группа врачей-патологоанатомов и судмедэкспертов во главе с подполковником Шкаравским, занимавшаяся идентификацией останков Геббельсов, Гитлера и Евы Браун. Сами останки находились в помещении больничного морга, в подвале дома.

Кирпиченко на месте не оказалось. Дежурный офицер отдела, от которого за версту несло винными парами, поздравил Савельева с победой, с присвоением очередного звания и тут же предложил выпить. Чтобы не обижать капитана, Савельев согласился. Кирпиченко, со слов капитана, убыл отдыхать.

— Устал он шибко, товарищ подполковник, сами знаете. Ну и выпил, конечно, крепко за победу, — капитан потянулся за бутылкой, но Савельев поблагодарил и отказался. Он спросил:

— А ты не знаешь, где теперь дислоцируется опергруппа полковника Грабина? В отделе контрразведки армии?

— Нет. Тут они располагаются, — капитан ткнул указательным пальцем в потолок, — на втором этаже. Думается, товарищ полковник тоже отдыхает. А, может быть, и нет. Вы загляните.

Грабин сидел за большим письменным столом, зарывшись в бумаги. Увидев вошедшего Савельева, который попытался по всей форме доложить о своем прибытии, устало махнул рукой, обнял подполковника.

— Поздравляю, Саша, с победой и с подполковником. — Грабин разлил по рюмкам коньяк, придвинул блюдце с конфетами. Выпили.

— На сегодня хватит. Нам еще с тобой работать. Давай рассказывай про своего летчика.

Савельев достал из полевой сумки протоколы допроса, блокнот с непротокольными записями, стал подробно докладывать. Полковник по ходу дела задавал вопросы, что-то уточнял, делал пометки. Когда Савельев закончил, Грабин спросил:

— Твое мнение о Бауре. Не врет? Что-то уж больно ладно все получается. Посмотри протоколы допросов Раттенхубера, Гюнше, Линге, адмирала Фосса, Монке. Все факты сходятся в главном.

— Уверен, не врет. Видите ли, товарищ полковник, Баур — человек очень осведомленный, сильной воли и фанатично преданный Гитлеру. Он и не пытается этого скрыть. Баур убежден в том, что Гитлер, в силу своего гипертрофированного тщеславия, страшной боязни быть захваченным в плен и переживать физические и моральные мучения, не мог бежать из Берлина. Гитлер не верил никому: ни нам, ни союзникам, ни своим генералам, которых постоянно подозревал в предательстве, ни ближайшим соратникам. Измена Геринга, Гиммлера, Фегеляйна окончательно убедила его в бессмысленности жить. Он был прекрасно осведомлен о положении на фронтах. Он понимал, что армия, авиация и флот были разгромлены. Что возрождать Германию не на чем и не с кем. Если показания обитателей рейхсканцелярии сходятся, значит, мы на верном пути.

Грабин порылся в документах, достал листки с машинописным текстом, подчеркнутым красным карандашом. Пододвинул их Савельеву.

— Вот погляди. И это все за неделю.

Савельев стал читать. Сообщение мюнхенского радио от 1 мая: «Фюрер геройски погиб в уличном бою в Берлине. Соратники по партии тайно захоронили его останки». Перевод сводки новостей из «Daily Mirror» от 3 мая: «Гитлер был доставлен самолетом из осажденного Берлина в Гамбург. Там его уже ждала специально подготовленная крейсерская подводная лодка, на которой он по одной информации отправился в Парагвай, по другой — в Аргентину». Перевод информационного сообщения агентства «Рейтер» от 4 мая: «Гитлер, по некоторым сведениям, бежал из Германии на подводной лодке особой конструкции для плавания в тяжелых ледовых условиях. Возможно, он скрылся на сверхсекретной германской базе в Антарктиде, расположенной под тридцатиметровым куполом изо льда». Сообщение информационного агентства «Ассошиэйтед Пресс», опубликованное в «Вашингтон пост»: «На авиабазе Травемюнде в постоянной готовности находился четырехмоторный “Кондор” с большим запасом горючего, предназначенный для транспортировки Гитлера в Японию. Там же имелись три больших гидросамолета для других высших чиновников рейха».

Савельев вернул полковнику прочитанное.

— Бред какой то, — произнес он в недоумении.

— Нет, товарищ Савельев, это не бред. Это политика. — Грабин положил на стол свежие, за 8 мая, номера «Правды» и «Красной звезды». — Читай. Сегодня самолетом из Москвы доставили.

В обеих газетах было опубликовано сообщение ТАСС, одно из утверждений которого наповал сразило Савельева: «По сведениям советских компетентных органов Гитлер жив и в настоящее время скрывается».

Савельев был растерян. Его взгляд искал в глазах полковника поддержку. Грабин положил свои ладони на его плечи, сухо произнес:

— Это политика, Саша. Что-то там наверху меняется. Ты же отлично понимаешь, такие сообщения без санкции Кремля не публикуют. Больше тебе скажу. Генерал Вадис подписал приказ о расформировании армейских, корпусных и дивизионных оперативно-розыскных групп военной контрразведки. Оставили только одну фронтовую, под моим началом. Но урезали до десяти человек. — Полковник распахнул настежь окно, закурив папиросу, стал смотреть на празднующих победу людей. Савельев подошел к окну и тоже закурил. Грабин продолжил:

— Вчера в штабе фронта прошло большое совещание. Жукова не было. Он в Карлхорсте готовился к подписанию акта о капитуляции. Вел генерал Соколовский. Серов докладывал о ситуации в советской оккупационной зоне, о создании немецких гражданских административных органов. В конце доклада он сказал, что Верховный главнокомандующий поручил ему возглавить координацию всех оперативно-розыскных и следственных мероприятий. Он приказал Вадису и генералу Сидневу ежедневно докладывать лично ему. Потом появился приказ Вадиса. Сегодня он нас с Мироненко вызвал к себе и проинформировал об этом. Сказал, что вскоре его могут направить на другую работу. Будет новый начальник управления.

Грабин вызвал ординарца и заказал кофе, прибрался на столе, часть документов убрал в сейф. На улице быстро темнело. Ординарец прикрыл окно, задвинул шторы. Принесли кофе, бутерброды с колбасой и сыром. За столом продолжили разговор. Грабин, несколько смущаясь, спросил:

— Ты веришь в результаты нашей работы?

— О чем вы говорите, товарищ полковник? Вы что, первый день меня знаете?

— Тогда скажи, — Грабин испытывающим взглядом смотрел в глаза Савельеву, — как посмотришь на то, если я заберу тебя своим замом по опрегруппе?

— Буду рад служить с вами, товарищ полковник, — Савельев встал, одернул гимнастерку.

— Садись. Если согласен, сегодня же Мироненко подпишет приказ о твоем переводе. — Грабин кому-то позвонил и сказал:

— Савельев не возражает. Пусть подписывает. Копию приказа направьте с нарочным мне. А теперь, — Грабин обратился к Савельеву, — перейдем к делу. Нужен верный и надежный переводчик. Предложения есть?

Савельев молчал. Он думал о Лене, о полной неизвестности в их судьбе. Но он не хотел втягивать Савельеву в их с Грабиным работу. Он надеялся, что вот-вот, еще совсем чуть-чуть и Лену, как и большинство женщин-военнослужащих демобилизуют. Что она вернется в Москву. Он обязательно к ней приедет, и они поженятся.

Грабин потрепал его по плечу.

— Савельев! Ты что, спишь?

— Никак нет, товарищ полковник. Есть у меня на примете один парень. Младший лейтенант. Мальчик совсем. Из университета призвали. Но язык знает недурно. Переводит бегло, смело, я бы сказал нагло. Шустрый парень. Служит в военной комендатуре Фюрстенвальде.

Грабин снова взял телефонную трубку.

— Как ты говоришь его фамилия?

— Младший лейтенант Иванов Иван Петрович.