Сергей Трифонов – Полет Пустельги (страница 29)
Когда он почувствовал, что публика внемлет ему, что в огромном пивном зале установилась гробовая тишина, он прижал руки к груди и слегка выставил вперед левую ногу. Он стал легко и непринужденно жестикулировать руками, сорил остротами и шутками, не допуская при этом пошлости и прямых оскорблений в адрес кого-либо. Он последовательно критиковал кайзера за бездарность и трусость, сторонников Веймарской республики за измену интересов нации в пользу Антанты, баварских сепаратистов за стремление подорвать мощь Германии, католиков за неопределенность политической позиции. Евреев он ругал за их беспринципный бизнес на черном рынке, за стремление нажиться на страданиях населения. Затем он обрушился на коммунистов и социал-демократов. «Все эти враги нации рано или поздно будут ликвидированы. С ними будет покончено», — заявил он уверенно и сделал резкое движение руками сверху вниз.
Я хорошо видел, как Гитлер собирал урожай. Атмосфера в зале была наэлектризованной. Не было слышно ни одного постороннего звука. Ни звона пивных кружек, ни покашливания, ничего, кроме голоса его, постепенно набиравшего силу и высоту. Толпа не сводила с него глаз, ловила каждое его слово. Она ждала от него чего-то главного, самого важного. Гитлер прервал речь. Вытер платком пот со лба, сделал большой глоток пива из кружки, предусмотрительно поставленной перед ним его телохранителем Ульрихом Графом. О нем мне шепнул на ухо мой сосед, добавив, что правая рука Графа всегда лежит на рукоятке пистолета.
Далее Гитлер обрисовал двадцать пять программных задач партии, подчеркнув в заключение, что они полностью отражают чаяния немецкого народа. Зал взорвался аплодисментами и одобрительными выкриками.
Признаюсь, магия ораторского искусства Гитлера, его патриотизм охватили меня. Я вместе со всеми хлопал и кричал «браво!». Все, что я услышал, соответствовало моим убеждениям. Я был счастлив своей причастностью к этим людям, этому движению, этим взглядам. Я осознал, что в будущем я не одинок. Что я часть какого-то сильного, наполненного необычайной энергетикой сообщества. Гесс и Розенберг подошли ко мне и сказали, что Гитлер приглашает меня вместе с соратниками выпить пива. Я с радостью принял приглашение.
Совещание с руководителями органов военной контрразведки фронта генерал-лейтенант Вадис продолжил в одном из сохранившихся помещений старого здания имперской канцелярии. Офицерам принесли чай и печенье, разрешили курить. Первым о деятельности оперативных групп по установлению факта смерти Гитлера докладывал полковник Мироненко.
— В результате допросов, сопоставления фактов, изучения трофейных документов ничего достоверного выявить не удалось. Свидетели постоянно противоречат в своих показаниях, путают фамилии, даты, время суток, часто преувеличивают незначительные факты или преуменьшают значение существенных деталей. В итоге к настоящему моменту можно выдвинуть три версии.
Первая. Гитлер и Браун действительно покончили собой, приняв яд. Их трупы пытались наскоро сжечь в саду имперской канцелярии. Возможно, обнаружены их трупы.
Вторая. Гитлер и Браун вместе с Борманом, Мюллером, Раттенхубером, Бауром и другими в ночь на 1 мая бежали из рейхсканцелярии и скрылись в Берлине, а затем перебрались на юг Баварии, где, как предполагают союзники, окопались в заранее созданной крепости на границе с Австрией в Альпах.
Третья версия. Гитлер бежал с Браун или без нее на разведывательном самолете марки «Хорьх», пилотируемом известной германской летчицей Ханой Рейч. Именно она накануне 30 апреля доставила в ставку Гитлера раненого генерал-полковника авиации Риттера фон Грейма для назначения его командующим люфтваффе вместо отстраненного от всех должностей Геринга. Адмирал Фосс не исключает такой возможности. А также того, что Рейч могла доставить Гитлера в Гамбург, где для него уже была приготовлена специально оборудованная для дальнего плавания крейсерская подводная лодка.
Во второй и третьей версиях смерть Гитлера и Браун можно рассматривать как инсценировку, заранее спланированную и хорошо декорированную, в том числе и распущенными слухами о самоубийстве фюрера.
Видя напряженные лица офицеров, Мироненко постарался смягчить финал:
— Конечно, право на жизнь имеют и другие версии. — Он попытался улыбнуться. — Мы ведь только в самом начале пути.
— Отрабатывать надо все версии, — заметил Вадис. — Однако давайте по порядку. Начнем с первой. Мы имеем показания ряда врачей госпиталя имперской канцелярии, охранника Менгесхаузена, адмирала Фосса, утверждавших о смерти Гитлера и Браун, как о свершившемся факте.
Слово попросил Грабин.
— Товарищ генерал, в подтверждение этой версии можно рассматривать показания механика гаража Шнейдера об изъятии эсесовцами у него всего имевшегося бензина и аварийных факелов. Правда, настораживает утверждение Тарнова о том, что труп фюрера сожжен дотла, никаких останков не сохранилось. Хотя сам Тарнов в сожжении трупов участия не принимал. В общем, работать надо и работать.
Далее в докладах офицеров звучали сведения о поиске брата Гитлера, Алоиза, личного шофера Эриха Кемпка, гардеробщицы фюрера Фриде Иверт, обергруппенфюрера СС Зепа Дитриха, командира дивизии СС «Адольф Гитлер» Вильгельма Монке, полицай-президента Берлина Курта Герума и других. Вадис, завершая совещание, поставил задачи. И в самом конце, как бы на закуску, сообщил с недоброй улыбкой:
— А теперь разрешите вас обрадовать. Приказом генерал-полковника Серова в Берлине помимо оперативных секторов НКВД созданы и оперативно-розыскные группы НКВД. Их начальником назначен хорошо вам известный генерал-майор Сиднев. Теперь, дорогой товарищ Грабин, как ты верно выразился, турбюро в рейхсканцелярии прикрывают. Целый полк войск НКВД откомандирован на охрану этого объекта. Отныне и нам только по спецпропускам вход сюда будет разрешен.
А у тебя, подполковник Кирпиченко, будет свой личный опекун в лице начальника 17-й опергруппы подполковника НКВД Архипенкова. Люби его и жалуй. Предупреждаю: не скандалить, не нарываться, не хорохориться. По пустякам базара не устраивать. Информацией не делиться, трофейных документов и задержанных фашистов офицерам НКВД не передавать. С журналистами не общаться. О любых конфликтах докладывать мне немедленно. Всё, за работу.
Офицеры расходились в невеселом состоянии. Кружками собирались на улице покурить. Кирпиченко, закуривая папиросу, сказал Савельеву:
— Ну что, Саня, прав я был про начало счастливой жизни в кавычках. Вот увидишь, ототрут нас лихие хлопцы. Честно тебе скажу, что-то мне совсем расхотелось служить в завоеванной Германии. Хоть бы перевели, куда подальше отсюда. А ты что думаешь?
— Да что тут думать. Прав, конечно. Но, с другой стороны, все же интересно докопаться до сути.
— Ну, копай, майор, копай. Слушай, а правда народ говорит, что у вас с Сизовой роман? Да не красней ты. Чего передо мной-то краснеть. Молодцы. Девушка она видная, хорошая, не испорченная войной, не озлобившаяся, не опустившаяся. Умная, красивая. Тебя, дурака, похоже, любит. Женитесь, Саня, и поскорее. Может быть, это единственный шанс вырваться отсюда.
— Да хватит тебе. — Савельев в смущении отвернулся и затоптал папиросу.
— Нет, дорогой мой майор Савельев. Ты хорошенько все взвесь. Это я тебе говорю как друг. Ну, ладно, давай двигай к своему пилоту Гитлера. Сизовой передай, что готов быть шафером.
Савельев откозырял и, не оборачиваясь, буркнул:
— Передам.
Было без четверти семь. Савельев решил заехать к себе, помыться, побриться, переодеться в чистое, позавтракать. А затем отправиться в госпиталь к Бауру. Его шофер, старший сержант Кулешов, издалека увидев шагающего к машине Савельева, попрощался с шоферской братией, которая в ожидании своего начальства наскоро расписывала пульку на капоте темно-вишневого «опель-адмирала», с автоматом под мышкой запрыгнул в «виллис» и завел движок.
С водителем Савельеву повезло. Кулешов, бывший ленинградский таксист, прошел всю войну, от Новгорода до Берлина. Шофером был от бога. Машины любил и берег их. Со времени вступления Красной армии в Польшу и до Берлина перепробовал все трофейные легковушки. И все же уговорил Савельева остановить выбор на очень прочном, надежном неприхотливом и маневренном американском «виллисе», внедорожнике с двумя ведущими мостами. И не прогадал.
В Смерше Кулешов оказался летом сорок четвертого года. С легкой руки Савельева. Познакомились на перевязке в госпитале в Твери. Оба лежали с ранениями осколками бомб. Оба оказались питерскими. Сорокалетний Кулешов привязался к майору, любил и берег его. Был ему и шофером, и ординарцем, а главное, другом. На все случаи жизни он имел в машине для командира всё необходимое: чемодан с чистыми и выглаженными комплектами обмундирования, шинель, полушубок, ватник, сменные яловые и парадные хромовые сапоги, одеяла, полотенца, и ещё много другого, полезного и необходимого в условиях фронтовой жизни. Особенно тщательно он хранил, регулярно обновлял и пополнял неприкосновенный запас их боевого экипажа, который держал в трех цинковых патронных ящиках. В НЗ[14] входили банки говяжьей и свиной тушенки, мясоовощные и рыбные консервы, соленый и копченый шпик, печенье, шоколад, чай, молотый кофе. Ну и, конечно, галеты, сухари, две буханки хлеба, литр чистого медицинского спирта и, в зависимости от обстановки, либо коньяк, либо лендлизовский виски.