Сергей Трифонов – Кровь и золото погон (страница 54)
— С населением вести себя корректно, — продолжил Павловский, — грабежей и самосуда не допускать, не насильничать. — Он бросил острый взгляд на подъесаула Тимофеева. — Серьёзно предупредите своих казачков, есаул. Большевиков, милиционеров и чекистов препровождать в местную тюрьму. Будем судить их публично на площади.
— А с жидами чего делать? Их грабить-то можно? — не удержался сотник Куринов.
Павловский выпрямился, сложил руки на груди. Мягко, с отеческой ноткой в голосе, спросил:
— Сдались вам эти евреи, сотник? Откуда такая привязанность? — Махнул рукой. — Грабьте на здоровье. Да, господа, перед дорогой не пить. Да и Петров пост ведь. — Павловский размашисто перекрестился, за ним перекрестились все присутствовавшие. — Кого застану, выпорю.
6
Разведка ушла в ночь тихо и незаметно. Даже Павловский не услышал ни храпа лошадей, ни бряцания сбруй и оружия, ни хруста веток под копытами. Сотник Куринов ехал бок о бок с урядником Матвеем Хрущом. В передовом дозоре, на полверсты впереди, шёл урядник Фёдор Мокров, в полуверсте сзади боевое охранение поддерживал гусарский фельдфебель Николай Бурко, опытнейший разведчик, кавалер трёх солдатских Георгиевских крестов. Шли полевой рысью, делая по пятнадцать-двадцать вёрст в час, не разговаривали и не курили. Двигались, как приказал Павловский, всё время на северо-восток. Миновали стороной большие сёла Тогодь, Аполец, Велилы, Руницы, обошли с юга волостное село Марёво, перешли подусохшие за лето Сербинку и Марёвку и в лесу, близ деревни Горяево, сделали привал. В лесном овражке, где бежал родниковый ручеёк, напоили лошадей, стреножили их, привязали торбы с овсом. Уставшие, измученные слепнями кони с удовольствием захрупали, отдыхая в прохладной лесной низине.
Костёр не разводили, но покурить сотник разрешил. Разместились на мягкой моховой полянке, позавтракали пирогами, салом с зелёным луком, черникой, собранной тут же. Ею усеян был весь мох в лесу. Матвей Хрущ, высокий крепкий казак лет двадцати пяти, запихивая пригоршню ягод в уже чёрный от сока рот, развалился во мху как на пуховой перине и тихонько простонал:
— Благодать-то какая, мужики! Так бы и остался в ентом раю.
— Бог даст, может, и останешься, — с ехидцей заметил сотник Куринов. — По мне же, краше наших донских просторов нету места. Сейчас, поди, у нас уже ячмень убирают вовсю.
Раскинув руки, Куринов тоже улёгся во мху, прикрыл глаза, и сразу перед ним возник родной хутор, окружённый полями кукурузы, ячменя, пшеницы и овса. Курени тонули в садах из вишни, груши, яблони, абрикосовых деревьев и тутовника, за ними к югу тянулись огороды и бахчи. А на берегу Калитвы старый пастух Еремеич вместе с хуторскими мальчишками и двумя здоровенными кавказскими овчарками приглядывал за стадом. Сотник слышал мычание коров, блеяние овец, жужжание мух, крики хуторских петухов и ленивый лай собак. А солнце! Он никогда и нигде не видел такого солнца и стольких солнечных дней в году: ни в Польше, ни в Эстонии, ни в Петроградской и Псковской губерниях. Голос Хруща вернул его к реальности:
— Семён Денисыч, ты не спишь?
Сотник повернулся с бока на бок и недовольно пробурчал:
— Чего тебе, порожденье козы и дьявола?
— Денисыч, вот скажи, — Хрущ не обратил никакого внимания на незлобный эпитет в свой адрес, — зачем большевикам понадобилось губить столько казачества? Мы ведь самые что ни на есть лучшие хлеборобы, лучшие кавалеристы, лучшие защитники отечества… За что же нас так, а, Денисыч? За что стольких безвинных погубили, стольких сирот малых оставили? Я-то ладно, бессемейный я, нет ни жинки, ни деток. Но за что батьку мово старого повесили краснопузые? Не он ведь с ними воевал, я их, дьявольское племя, как капусту шинковал.
Придвинулись поближе Мокров и Бурко, улеглись рядом с сотником, свернули цигарки, сладко закурили. Им тоже хотелось послушать.
Сотник достал из-за пазухи большой кожаный кисет, в котором не хранил табак, вынул два сложенных листка, развернул и медленно прочитал вслух копии двух документов, добытых в Москве людьми Бориса Викторовича Савинкова и переданных им Павловскому для ознакомления казаков.
«Директива Реввоенсовета Южфронта от 16 марта 1919 года.
Предлагаю к неуклонному исполнению следующее: напрячь все усилия к быстрейшей ликвидации возникших беспорядков путём сосредоточения максимума сил для подавления восстания и путём применения самых суровых мер по отношению к зачинщикам-хуторам:
а) сожжение восставших хуторов;
б) беспощадные расстрелы всех без исключения лиц, принимавших прямое или косвенное участие в восстании;
в) расстрелы через 5 или 10 человек взрослого мужского населения восставших хуторов;
г) массовое взятие заложников из соседних к восставшим хуторам;
д) широкое оповещение населения хуторов, станиц и т. д. о том, что все станицы и хутора, замеченные в оказании помощи восставшим, будут подвергаться беспощадному истреблению всего взрослого мужского населения и предаваться сожжению при первом случае обнаружения помощи; примерное проведение карательных мер с широким о том оповещением населения…
— Вот так они с нами, други мои, за наше большое хотение жить самостоятельно, по старинке, сеять хлеб, рожать детишек, воспитывать в них казачий дух свободы.
Он замолчал. На скулах заходили желваки, злобно скрипнув зубами, продолжил:
— Батя мой, Денис Николаич, сам помер в девятнадцатом, Господь дал ему дожить почти до восьмидесяти. А вот маманю, жёнку Евдокию и дочку Катерину, которой и четырнадцати не исполнилось, чекисты взяли в заложницы за то, что я, грешный, вернувшийся с Германской войны целым и невредимым на свой хутор, ушёл в девятнадцатом в Корниловский полк Добровольческой армии Антона Ивановича Деникина. И где они, милые моему сердцу, одному Богу вестимо. Найду ли их когда? Мне ведь, братцы, в ентом годе полсотни стукнет…
Урядник Мокров, слушая сотника с разинутым ртом, спросил:
— Неужто, Семён Денисыч, ништо не слыхал про них?
— От кого, Фёдор? Хутора-то наши пожгли краснопузые, а народ угнали. Куда — неизвестно. Я ведь, братцы, помня заповедь Господню, мириться было думал с красными. Да, и не удивляйтесь. Хотел было найти родных своих. Мне даже ихний главный станишный чекист прощенье обещал. Благо, батюшка наш приходской, отец Ефимий, успел образумить меня перед смертью лютой от штыка красных латышей, напомнив Евангелие: «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри — волки хищные…» Так я и дал дёру с хутора к корниловцам.
Какое-то время все молчали. Солнце встало высоко, сверля своими острыми лучами верхушки сосен и елей, разбрасывая, словно искры от костра, миллионы ярких бликов на листву подлеска: рябину, волчье лыко, крушину, шиповник. Казалось, весь лес искрился мириадами огоньков, а пушистый зелёный мох как малахитовый стол был усыпан чёрными агатами из спелой черники. В лесу стояла райская тишина, какая наступает в жаркое время суток. Будто вся живность сомлела и притихла.
— Я про своих тоже ничего не слыхал, — вздохнул урядник Мокров, низкорослый крепыш лет тридцати с аккуратно постриженными смоляными усами. — Там, в Ружанах[25], во время сидения в польском лагере, пока его высокоблагородие Сергей Эдуардович не выручил, сохрани его Господь, — он истово перекрестился, — всех станишников опросил, нихто не слыхал про моих. Жениться-то я до Германской войны не успел. А про мамку с тятькой и двух сестёр ничего не прознал. Станишники гутарили, хутор наш красные в девятнадцатом спалили.
Сотник привстал, облокотился спиной о толстую сосну, спросил Бурко:
— А ты, Николай, знаешь что про своих?
Бывший гусар, красавец-шатен с зелёными глазами, нехотя ответил:
— Знаю. Мать умерла рано, оставив отца с тремя детьми. Родитель мой был лесником в Уржумском уезде нашей Вятской губернии. Хорошим был лесником, его сам губернатор знал, на охоту вместе ходили, меня иногда с собой брали. В пятнадцатом отца молнией убило, когда я на фронте был. Жили мы справно, не бедствовали, имели огород большой, сад, двух коров держали, двух лошадей, коз, поросят, само собой, курей, гусей и уток. Брат младшой, Виктор, окончил в восемнадцатом гимназию и к большевикам подался. Теперь, говорят, в Уржумском уезде почтой и телеграфом заведует.
— Вот сучонок! — не выдержал Хрущ. — Ну а ты как же?
— А что я? А я вернулся с фронта, двор наш разграблен, постройки сожжены, скот господа советские увели. Я уехал в Питер, потом перебрался в Эстонию, там прибился к генералу Родзянко. А брат в городе с большевиками развлекается. Когда чекисты двадцатилетнюю сестру Алёну снасильничали, брат пальцем не пошевелил. От срама она ночью на столбе с газовым фонарём повесилась. Это я уж потом прознал от земляка, встретил его осенью девятнадцатого в отряде полковника Булак-Балаховича.