Сергей Трифонов – Кровь и золото погон (страница 36)

— Ну что, подпоручик, отступление, как учил нас в училище преподаватель тактики штабс-ротмистр князь Готадзе, есть важнейшее из искусств военного дела. Будем отступать.

— А куда, господин ротмистр? — с детской наивностью спросил подпоручик.

— К своим, подпоручик, к своим. Правда, свои драпанули далеко, аж в Эстонию. По моим сведениям, передовые части нашего несчастного корпуса окопались в городе Валга, визави латышского Валка. Таким образом, топать нам с вами аж целых полторы сотни вёрст, не менее. Это если по прямой. А на войне, как вам известно, прямых путей не бывает.

Гуторов улыбнулся, он верил своему командиру, безмерно доверял ему и был убеждён, что Павловский, как всегда, что-нибудь придумает. Он весело сказал:

— Так это нам ничто. Подумаешь, полторы сотни вёрст. На конях за неделю долетим, пешими за месяц дотопаем. Главное ведь, чтобы пожрать чего было да выспаться в тепле.

В это всё и упиралось. В Риге, где не было у них знакомых, где все магазины закрылись в ходе уличных боёв, а по улицам сновали патрули красных латышских стрелков и чекистов, отлавливавшие и без всякого суда расстреливавшие русских офицеров, добыча еды и поиск ночлега превратились в проблему. Слава богу, хоть сохранилось кое-что из золота и камушков, награбленных в Порхове. И настоящие документы красных командиров имелись, хотя в них Павловский особенно не верил. А зря. Именно эти документы, предъявлявшиеся красным латышским стрелкам, многие из которых русскую грамоту знали неважно, спасли офицеров.

Где пешком, где за умеренную плату на крестьянских санях и повозках, Павловский с Гуторовым, забыв о Рождестве и о Крещенье, к началу февраля добрались до заветной Валки. В деревнях и на хуторах крестьяне изредко из жалости пускали переночевать в бане или хлеву двух русских солдат, ставили перед ними горячий чугунок варёной картошки с двумя ломтями душистого хлеба. Тогда был праздник сытости, тепла и долгого, тяжёлого сна. Чаще их гнали взашей, спускали собак, приходилось полагаться только на молодые ноги. Поэтому ночевали главным образом в стогах сена, в балочках и оврагах при костре. Ночи стояли холодные, сырые, зуб на зуб не попадал, никак было не согреться. Отогревались лишь утром, во время быстрой ходьбы. Так вот и двигались.

Валка, тихий, симпатичный уездный городок, кишел войсками. В этой кутерьме на двух небритых солдат с измождёнными лицами и внимания-то никто не обратил. У дымящейся полевой кухни сунули недоверчиво глядевшему на них повару роты латышских стрелков котелки и, присев на перевёрнутую лодку, наслаждались горячей пшённой кашей с салом. Потом до самых сумерек шастали по берегу реки, высматривая подходящую лодку для переправы. Мост тщательно охранялся с обеих сторон, мышь не проскочит. Лодку нашли, даже с вёслами. Она была не на цепи с замком, просто привязана верёвкой к мосткам. Ближе к полуночи, когда город погрузился в ночной мрак и практически обезлюдел, тихо отчалили от берега и, стараясь не шлёпать вёслами по воде, поплыли к заветной цели — эстонской Валге.

Лодка, разгоняя ледовую шугу, прошуршала днищем по притопленным корягам и уткнулась носом в кусты ивняка. Офицеры с трудом выбрались по крутому скользкому берегу наверх и тут же были сбиты с ног, поставлены на колени, кто-то быстро и умело заломил им руки за спину, туго стянул тонкой верёвкой. В лица ударили фонарики. Пятеро вооружённых винтовками эстонцев в серо-зелёных кепи и перетянутых ремнями полупальто с погончиками окружили Павловского и Гуторова. Один из них, видимо, старший, ткнул в лоб Павловского холодным длинным стволом «маузера» и с сильным акцентом, растягивающим слова, проскрипел:

— Поо-паа-лись, бааль-шевии-стские шпии-ооны!

— Мы не шпионы! — выкрикнул Гуторов и тут же получил удар прикладом в спину.

Их притащили в какой-то холодный и сырой подвал с зарешёченными окнами и бросили на нары, покрытые вонючим тряпьём. Правда, обыскали поверхностно, отобрали только револьверы. Немецкие штык-ножи, спрятанные в голенищах сапог, и японский нож, хранившийся в потаённом кармане штанов Павловского, не нашли. Главное же, удалось сохранить офицерские документы, ордена, погоны, золотые монеты и камни, вшитые в рукава и полы шинелей. Офицеры оказались в камере предварительного заключения местного отдела полиции. Путаное время было.

3

Утром дрожавшего от холода Павловского привели на допрос. В маленьком, жарко натопленном кабинете стоял головокружительный аромат дорогого трубочного табака. За письменным столом сидел немолодой, интеллигентного вида мужчина в приличного вида тройке, белой сорочке с тёмным галстуком. Цвета одежды Павловский различить не мог, так как притороченная на крюк к потолку керосиновая лампа «семилинейка» освещала лишь половину кабинета. По гладко зачёсанным волосам с сединой на висках, очкам в дорогой оправе, элегантной дымящейся трубке в холёной руке человека можно было принять и за земского врача, и университетского профессора, и за средней руки коммерсанта.

— Присаживайтесь, — человек указал Павловскому на стул, говорил он тихо, почти без акцента. — Меня зовут Тоомас Тамм. Я — комиссар полиции города Валга. А вы, как я понимаю, большевистский агент? Или шпион? Как вам больше нравится.

— Вы отлично говорите по-русски. — Павловский дешёвым комплиментом пытался настроить комиссара положительно.

— Я тридцать лет служил в полиции России. В последние годы возглавлял сыскное отделение уездного управления полиции. Но мы отвлеклись.

— Господин комиссар, я похож на большевистского шпиона? — вопросом на вопрос ответил Павловский. Он встал и щёлкнул каблуками. — Честь имею представиться: ротмистр Псковского добровольческого корпуса Павловский Сергей Эдуардович. В последнее время исполнял должности военного коменданта Пскова и командира отдельного кавалерийского эскадрона.

Полицейский криво усмехнулся тонкими губами.

— Чем можете доказать?

Павловский хотел было тут же достать из подкладки шинели свои документы, но что-то его удержало. С минуту он сидел не шевелясь. «Если представить документы, — вертелось у него в голове, — где гарантии, что этот хлыщ просто возьмёт и порвёт их, а затем прикажет меня расстрелять? Нет уж, подождём». Он уверенно сказал:

— Насколько мне известно, в городке есть части моего корпуса. Вы можете через любого русского офицера направить запрос на имя командира корпуса полковника фон Нефа, который знает меня лично.

— Направим, конечно, направим. Только, полагаю, это будет лишним. Видите ли, все русские офицеры, сражавшиеся с красными в Риге, давно уже здесь, в Эстонии, или в районе Лиепаи, в частях Балтийского ландесвера. Где же, по-вашему, были вы?

— Мы с подпоручиком Гуторовым три недели добирались сюда.

Комиссар улыбнулся.

— И вы будете мне рассказывать, что без документов умудрились преодолеть по вражеской территории почти полтораста вёрст? Не морочьте мне голову. Лучше честно и откровенно признайтесь: каково ваше настоящее имя, кто вас послал и с какой целью?

— Господин комиссар, — Павловский еле сдерживал себя, — вы ошибаетесь. Мы офицеры. Вы даже можете сдать нас в русскую контрразведку, тем более что подпоручик Гуторов сам офицер контрразведки.

— Да, мы можем вас выдать русской контрразведке. Они с вами церемониться не станут, сразу расстреляют. Мы же предлагаем вам жизнь в обмен на информацию.

«Ага, — думал Павловский, — что вам не скажи, всё равно расстреляете. Надо отсюда уходить. Охрана невелика. Справимся».

— Хорошо, — согласился он, — дайте нам подумать. Отведите в камеру, накормите, принесите бумагу и карандаш. К вечеру можете вновь вызвать на допрос.

Тонкие губы комиссара расплылись в довольной улыбке.

— Приятно иметь дело с умными людьми, — комиссар позвонил в колокольчик, стоявший на столе.

Вошёл дюжий конвоир и отвёл Павловского в камеру. Гуторов бросился с расспросами:

— Сергей Эдуардович, ну что? Как?

Его на допрос не вызывали. Павловский кратко поведал о знакомстве с полицейским комиссаром и в заключение строго сказал:

— Надо бежать. Сегодня же. Поедим и отправимся к нашим. Конвоиров не убивать, иначе нам не жить, эстонцы не простят.

После полудня в камеру принесли несколько листов чистой бумаги и два карандаша, а чуть позже — две полных миски горячего и густого горохового супа с большими кусками свинины и крупными ломтями ржаного хлеба. Пообедав, офицеры сели за бумаги. По общему согласию каждый написал по отрывку из любимого литературного произведения: Гуторов — из рассказа Чехова «Дуэль», Павловский — из «Капитанской дочки» Пушкина.

Вечером на допрос никого не вызвали, за бумагами не приходили. Офицеры решили — ждать дольше нельзя. Гуторов громко заколотил в дверь. В камеру просунул голову заспанный часовой и недовольно что-то пробурчал по-эстонски. Павловский прижал его голову дверью, а затем схватил охранника за ремень и резким движением втащил в камеру. Гуторов сказал ошалевшему от страха эстонцу:

— Быстро раздевайся, камрад, и разувайся тоже.

Гуторов переоделся охранником, которого туго связали, воткнули в рот кусок грязной тряпки и шибанули для верности по голове прикладом. Свою шинель и одежду Гуторов связал ремнём в тюк и сунул его в руки Павловского.