Сергей Трахимёнок – Записки «черного полковника» (страница 70)

– Знаешь, Леня, – сказал Ухналев, – нам с тобой, конечно, надо поговорить обо всем этом, но ты неудачно выбрал время. Зная загрузку начальника отдела контрразведки, я могу предположить, что нам не дадут закончить эту беседу.

– А вдруг успеем? – съехидничал Корбалевич.

– Как знаешь, – ответил Ухналев. – Так о чем по тексту этой рукописи ты хотел поговорить?

– Вам не кажется, что рукопись написана как бы вдогонку к тем фактам, которые в ней описаны.

– Безусловно. В те времена, когда мы работали в Германии, на многие вещи смотрели без груза сегодняшних проблем и сегодняшних стереотипов. И если Б.Н. писал эту вещь несколько лет назад, он не мог написать ее так, как писал бы в пятидесятые годы. Но при всем этом, фактура рукописи реальна, не без некоего щегольства описаны некоторые операции того времени. Давай конкретно, что тебе в рукописи Б.Н. не понравилось?

– Мне бы текст, – сказал Корбалевич, – а то тяжело говорить по памяти.

– Ах, да, – произнес Ухналев, поднялся с дивана и пошел в другую комнату. Спустя минуту он уже вернулся с папкой в руках.

Корбалевич взял папку, открыл ее и стал перебирать листы.

– Ага, – сказал он. – Вот то, о чем я хотел сказать. Здесь описан случай, когда Ефимов в Западном Берлине обнаружил за собой слежку.

– И что тут необычного для тебя, представителя контрразведки?

– До определенного момента ничего. Читаю: «Контрнаблюдение обнаружило “хвост”, и Ефимов отказался от встречи. При этом он не преминул помотать наружку визави, подергать ее на отрывах, а также осуществил массу контактов со случайными лицами. Прибавив коллегам напротив работы по установлению и проверке этих лиц».

– И что тебе тут не нравится?

– Знаете, то, как описал Ефимова Б.Н., говорит, что Ефимов не способен на такие авантюры, как помотать наружку визави. Он, установив за собой наблюдение, должен был в соответствии со своим характером, просто вернуться домой.

– Леня, и на старуху бывает проруха. Но здесь я с тобой согласен. Возможно, это авторский вымысел. Хотя многие из нас были молоды и были готовы подергать смерть за усы.

– А вот еще один момент, – сказал Корбалевич. – Б.Н. пишет о способности их СМИ моментально реагировать на свои провалы и получать из них дивиденды. «Это они умели лучше нас», – утверждает он. А далее у него идет следующий текст: «…с чем это связано, до сих пор знаю. Возможно, у большого народа нет потребности постоянно напоминать, что он обижен и что к нему все время тянутся чьи-то руки».

– Знаешь, здесь я бы с Б.Н. согласился. Б.Н. в свое время разработал теорию выживания малых этносоциальных форм в больших. Согласно ей малое в большом вынуждено быть более активным, все время отслеживать обстановку, иметь емкий, но значительный ресурс-капитал для действия в непредвиденных или экстремальных обстоятельствах. Но все это касается неких объективных основ взаимоотношения малого и большого. Мы все время проигрывали освещение этих событий в СМИ потому, что их СМИ были элементом рыночной экономики и рекламы. И у них был большой опыт оболванивания потребителя. Мы со своей правильностью и честностью в те времена иногда не могли через СМИ довести дезу до противника. Кроме того, наша система согласований напрочь устраняла оперативность, необходимую в таких случаях. И мне кажется, что визави, планируя операцию, уже имели запасной вариант ее оправдания на случай провала. Наиболее яркий пример этого – акция со сбитым «боингом»-шпионом в 1983 году. Проигрыш в сборе шпионской информации, наши визави компенсировали выигрышем в информационно-психологической войне.

– Значит, дело было только в оперативности?

– Нет, оперативность – вещь прикладная. Вот смотри, – Ухналев надел очки, взял рукопись и стал читать:

«Радиостанция “Освобождение” начала свою работу в июне 1950 года словами “Мы несем хорошие и плохие новости, но они всегда соответствуют правде”».

– Я помню этот отрывок, – сказал Корбалевич.

– Не сомневаюсь. Но основа здесь более глубокая. Они не предлагают каждому слушателю миллион, как можно было бы сделать со слушателями Запада, они предлагают правду. А ведь мы – цивилизация правды. Мы за правду отца родного не пожалеем. И таким образом, они весьма точно попали в центр наших цивилизационных ориентиров и ожиданий. Под знаменем правды совершалась революция семнадцатого года, под таким же знаменем начиналась перестройка. Короче, нашим салом, нам по мусалам.

– Понятно… А дальше у Б.Н. идут рассуждения о том, если бы «Император российский в свое время делал то, что сегодня делает КГБ, то есть сажал бы Лениных, Керенских, Троцких и им подобных в “дурдома”, то не было бы в России ни революции, ни советской власти».

– Знаешь, мысль о том, что революции делают сумасшедшие, не нова. Как ни парадоксально, но именно сумасшедшим выпадает честь быть разрушителями старого общества и даже на первых порах строителями нового. И реакция карлхорстского начальства на это была соответствующей. Кстати, эту особенность перед самой смертью отметил Лев Толстой.

– Потому Ленин и назвал его «зеркалом русской революции»?

– Нет, Ленин назвал его «зеркалом» за реализм в описании ужасов русской жизни.

– Ну вот кое-что и прояснилось, – сказал Корбалевич. – А теперь несколько слов о лампе под кодовым названием 9SХ1, которую автор рукописи похитил с секретного завода весьма примитивным способом.

– А ты бы хотел, чтобы он сделал это со стрельбой и спецназом?

– Нет, но уж очень все просто…

– Пусть будет просто. Чем проще решается поставленная задача, тем эффективнее деятельность разведки. Представь себе сложную операцию, там каждый элемент ее грозит провалом. А тут все просто: пришел, увидел, победил. Б.Н. все правильно рассчитал, он знал, на какую точку души Фридриха надавить, и надавил.

– А… – произнес Корбалевич, но в это время зазуммерил его мобильный телефон.

Звонил Гольцев, сказал, что Леонида срочно разыскивает начальник управления.

– Вот видишь, – сказал Ухналев, – я был как всегда прав. Интуиция – великая вещь.

Расим

В Гомель поезд пришел в два часа дня.

Расим вышел на привокзальную площадь и медленно побрел вдоль бульвара, название которого он не знал. Однако, по словам Владика, этот бульвар должен был врезаться в улицу Советская. Там нужно было повернуть направо и дойти до парка Паскевича.

Спустя полчаса он добрался до парка, походил по его аллеям, вышел к берегу реки Сож. А потом позвонил по номеру, который ему дал вездесущий и всезнающий пройдоха Владик.

– Здравствуйте, – произнес он, услышав мужской голос, – это Петр Яковлевич?

– Да-а, – промурлыкал голос. – С кем имею честь?

– Это некий брюнет, который звонил вам вчера из Минска. Я уже в Гомеле и хотел бы с вами поговорить. Мне подойти к вам в управление?

– Ни боже мой! – сказал Петр Яковлевич. – Я сам сейчас к вам подъеду. Где вы остановились?

– Гуляю по парку.

– Будьте через полчаса у входа в драмтеатр.

Было около четырех часов дня, и у входа в театр никого не было, но к Расиму сразу подошел пятидесятилетний мужичок ростом «метр с кепкой».

– Петр Яковлевич, – представился он. – Поскольку вокруг нас на расстоянии полукилометра нет брюнетов, то бьюсь об заклад, это вы мне звонили.

– Да, – подтвердил Расим. – Где мы можем поговорить?

– Все в том же парке господина Паскевича, там есть одинокие лавочки, куда, я надеюсь, не дотянутся руки господ из здания слева.

– А что это за здание?

– Вы первый раз в Гомеле?

– Да.

– Тогда вам лучше не иметь ненужной информации. Зачем вам лишняя головная боль?

– Послушайте, – сказал Расим, чтобы как-то быть на равных со словоохотливым Петром Яковлевичем, – на реке Москва находится город Москва, а почему на реке Сож находится город Гомель?

– Говорят, ранее, когда по Сожу ходили баржи и пароходы, возле вот этого места, где парк Паскевича выходит к реке, была мель. И специальный человек сидел на берегу и кричал при приближении парохода: «Го-го-го, мель!» А еще Илья Эренбург написал роман «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца», где действие начиналось в Гомеле в двадцатые годы.

– И что? – поинтересовался Расим. – Теперь жители вашего города пробивают памятнику Лазику Ройтшванецу? На котором будет надпись «Лазику Ройтшванецу от благодарных потомков-гомельчан».

– Нет, – вздохнул Петр Яковлевич, – ни о романе, ни о Лазике гомельчане не помнят. Зато у нас на гастролях Минский театр русской драмы. Сегодня идет спектакль «Жених из Иерусалима».

– Странный репертуар у русского театра драмы…

– Есть спрос, есть предложение, – глубокомысленно завершил мысль Петр Яковлевич. – Вы же тоже приехали сюда не ворон считать.

Они пришли в парк, и Петр Яковлевич выбрал удаленную от иных сооружений скамейку.

«Вам часто приходится ее использовать», – хотелось съязвить Расиму, но он сдержался.

– Я не являюсь представителем фармкомпании, – сказал Расим, – я только посредник.

– А я главный специалист управления здравоохранения облисполкома, – пояснил Петр Яковлевич, – но я тоже посредник. Я говорю с вами только потому, что вас рекомендовал мой друг. Но я ничего не решаю, могу только передать ваши предложения людям, которые принимают решение.

– Меня это устраивает, – сказал Расим. – Ваше управление находится рядом?

– Нет, наша дислокация на улице Ланге. Ваши предложения?