Сергей Трахимёнок – Записки «черного полковника» (страница 57)

– Все в порядке? – спросил его Виктор Сергеевич. – Как тебе Леонид Андреевич?

– Нормально, – ответил Расим.

– Ну, пусть будет так, – отреагировал на это Ухналев. – Теперь мы с тобой побеседуем. Не возражаешь?

Расим неопределенно пожал плечами

И тут коллеги, нарушив некоторую договоренность с Корбалевичем, опросили Расима по всему кругу вопросов.

– Ну что ж – сказал Ухналев, когда Расим закончил свой рассказ, – держался ты, в общем, правильно, но есть некие сбои и уход от той линии, которая должна тобой строго соблюдаться, чтобы не допустить провала. Никогда не показывай вербовщику, что ты обижен на него. Этот способ манипуляции с вербовщиками не проходит. Он только настораживает их. А тебе лишняя настороженность не нужна. Понятно?

– Да, – ответил Расим.

– Ты должен понять, что попытка узнать круг твоих связей – это не только тест на расслабление.

– И что он дает, кроме этого? – поинтересовался Расим.

– Он дает очень многое. Все три группы или три списка, которые ты написал, не должны быть одинаковы. Именно по длине списка можно судить о твоей социальной и профессиональной направленности и твоих разведывательных возможностях.

– Но в этом есть и еще один существенный аспект, – сказал Виктор Сергеевич, – проверочный. В свое время в ШПД[28] уходили донесения о боях с оккупантами. Тогда не было специальных аналитических подразделений, но всегда у профессионалов вызывали сомнения соотношения потерь у противника и захваченных трофеев. То есть если в сводке говорилось у пятидесяти убитых, а захвачено десять автоматов, то тут было явное несоответствие…

– Слишком далекий пример, – произнес Ухналев.

– Валера, – сказал ему Виктор Сергеевич, – мы с тобой не на семинаре на Высших курсах, нет нам смысла бодаться друг с другом, мы решаем одну задачу, а не соревнуемся в точности и лаконичности.

– Согласен, – сказал Ухналев, – больше не буду. А теперь еще об одном. Расим, ты вел себя совсем не так, как раньше, это могло насторожить Эрдемира. Вот, например, в диалоге о профессоре и студенте.

– Точнее о том, кто умный, а кто дурак?

– Да, – подтвердил Ухналев, – при всем знании русского языка он для Эрдемира не родной, и он не может адекватно понимать поговорки. Он может понять их весьма упрощенно. Ты стал умный, – почему? А он стал дурак – почему? В общении с иностранцами нужно быть очень осторожным. Вот в пятидесятые, будучи за кордоном и чтобы не обнаружить знание русского, я ходил заниматься к одному знатоку нашего языка. Не буду называть его фамилию. Это был профессор, который всю жизнь посвятил себя изучению русского языка. Но мне, человеку русскому, было смешно слушать его речь. Он путал похожие по произношению слова. Например, вместо фразы «он – хороший семьянин», мог сказать: «он – хороший семенник». Приводя поговорку «на чужой каравай рот не развевай», он мог произнести слово каравай, как «кровать». И это было смешно, но смешно только для меня, все остальные этого не замечали.

– Кроме того, ты, по сути дела, стал задирать Эрдемира намеками, что экзамен – это разговор двух умных людей. Что тоже могло показаться странным, – сказал Виктор Сергеевич. – То есть ты вел себя так, словно у тебя появились некие покровители, которые сильнее Эрдемира, и это могло его насторожить.

– Особенно ярко это проявилось в споре о пантюркизме или турецком мессианстве, – добавил Ухналев. – Тебе бы признать его правоту, тем более, что он лучше тебя знает предмет практически. Он вырос в том регионе, он много раз и подолгу был в Турции. Здесь тебе надо было уж если не подыграть Эрдемиру, то признать факты, на которые он опирается. Ведь кемалистами действительно был отменен арабский алфавит и введена латиница.

– Понимаешь, – сказал Виктор Сергеевич, – здесь все, как и при вербовке. Вербовщик должен щадить патриотические установки вербуемого, но и вербуемый, если он фактически является подставой и желает способствовать развитию контакта, не должен травмировать вербовщика полным отрицанием его патриотических взглядов. Так что ты, брат, во многом повел себя весьма неосторожно. Постарайся сделать из этого выводы и не пугай вербовщика.

– И самое главное, – сказал Ухналев, – ты номер квартиры Агнессы Федоровны запомнил?

– Да.

– Сможешь при необходимости эту квартиру описать?

– Смогу.

– Ну и добре.

Корбалевич

После встречи с Расимом и передачи рукописи Б.Н. Ухналеву, Корбалевич весь день провел на службе. День этот прошел в текучке общения с начальством и подчиненными, но стукнуло шесть вечера, и пришел час работы с документами. Леонид закрылся на ключ, взял ручку и включил запись беседы с Расимом, чтобы еще раз остановиться на её ключевых моментах.

Выделив в разговоре Расима с Эрдемиром ряд моментов, в том числе и излишнюю задиристость Расима, которая могла насторожить Эрдемира, Корбалевич написал справку о встрече с Расимом и стал составлять план мероприятий по данному делу. Затем он позвонил Михно, но того уже не было. Корбалевич взглянул на часы – девять вечера.

Он черкнул на календаре «Михно», спрятал документы и записи в сейф и вышел в коридор.

Закрывая дверь на ключ, он увидел Гольцева, который выходил из своего кабинета.

– Ты чего так поздно? – спросил он своего зама. – Десятый час.

– Придерживаюсь старых традиций: пока начальство на месте, я тоже работаю.

– А у тебя что, в моем кабинете жучок? Ты слышишь, как я закрываю двери?

– Нет, шеф, у меня оперативная интуиция. В этом здании когда-то работали с десяти утра до семнадцати. Потом был перерыв до двадцати, а потом следующий блок до двух часов ночи. Но даже после двух, если в кабинете Председателя горел свет, начальники управлений не уходили домой, а следовательно, не уходили и начальники отделов и так далее.

– Может, это было и правильно, – сказал Корбалевич. – Вот хотел видеть Михно, а его уже нет на месте.

– Давай вызовем, – сказал Гольцев. – У них у всех сейчас мобилы.

– Ладно, пусть отдыхает, еще наработается, когда начальником станет. Он парень перспективный.

– У нас был один такой, – сказал Гольцев. – Он к «конституционникам» ушел на должность старшего опера, не стал дожидаться должности у нас.

– Ты зря на него бочку катишь, опер он был способный.

– То-то этот способный в тюрьму угодил.

– Чуть в тюрьму не угодил, надо говорить, чуть.

Они помолчали немного, потому что дошли до часового, и продолжили разговор уже на крыльце «здания с колоннами».

– Видишь ли, – сказал Корбалевич, – мы люди военные, а у военных всегда воспитывалось честолюбие, стремление сделать карьеру. Но одновременно существовали и сдержки для карьеризма нечистоплотного.

– Это какие же? – съехидничал Гольцев.

– Офицерские традиции, некий негласный кодекс поведения по отношению к своим. Это было особенно важно там, где использовались методы конспиративной работы. Они всегда связаны с так называемой дезинформацией, то есть ложью. Но эта ложь допускалась только в ситуациях, связанных со службой и противодействием противнику. В советские времена это отошло на второй план, но появились критерии так называемого социалистического правосознания, оно тоже в конфликтных ситуациях могло быть показателем того, что одна сторона была правой, а вторая нет. А сегодня нет ни первого, ни второго.

– Зато есть третье – рынок.

– Служба государству не есть рыночная категория.

– Это ты говоришь, а наши идеологи ничего внятного об этом сказать не могут. И наши сотрудники не видят ничего необычного в том, чтобы чуть-чуть приукрасить результаты своей работы. Тем более, что начальство все время требует этого.

– Ну, это не большой грех, если сотрудник покажет товар лицом.

– Все дело в том, что рано или поздно таким товаром уже никого не удивишь. А хочется еще чего-нибудь, то ли севрюжины с хреном, то ли…ордена.

– Слушай, елы-палы, а у меня дома пожрать ничего нет, давай зайдем в кафе «У Янки» и поужинаем.

– Не люблю я это кафе, там такая темнота вечером.

– Темнота – друг молодежи. Закажем драников в горшочках или мочанку, выпьем по рюмочке.

– Да там сейчас все занято, молодежь время убивает.

– Молодежь, она все больше у стойки бара тусуется, а мы с тобой в зал пойдем.

– Идем, куда же мне деться, раз начальство приглашает?

Они прошли в кафе-подвальчик на улице Карла Маркса, заняли свободный стол в зале.

– Вот видишь, – сказал Корбалевич, – почти свободно, зато там, в первом зале, возле бара ни одного свободного места.

– Да ты прямо завсегдатай этого места, все знаешь.

– Меня в отличие от тебя жена не кормит.

– Заведи и кормись.

– Времени нет на изучение и принятие решения. Да и потом перед сыном неловко.

Подошла официантка.

– Две мочанки, – сказал Корбалевич, – сок и двести водки.

– Селедочки под водочку? – игриво спросила официантка.

– Можно и селедочки.